– Ах, – улыбнулась она, – позвольте объяснить: я не появляюсь с ним на людях, и подобные возможности – да и иные тоже – мне никогда не представлялись, а эта как раз из тех, какие я, затворница, живущая в своей норе, обожаю.

И как мило с его стороны, что он об этом подумал, а раз уж он спросил, располагает ли она свободным временем, так – ни минутой. Впрочем, это не имеет значения, она все-все отбросит. Все свои обязанности – домашние, материнские и светские, которые ее ждут, – тут особый случай. Разумеется, ее дела сильно пострадают, но разве человек не вправе бросить вызов, если готов за это платить. Вот на таком приятном основании – на праве учинить дорогостоящее бесчинство – они и оказались друг против друга за столиком у окна, за которым шумела людная набережная и сияла заставленная барками Сена; и целый час, на протяжении которого Стрезер дал себе волю погрузиться в пучину, он чувствовал, что коснулся дна. За этот час он почувствовал и многое другое – прежде всего, как далеко шагнул с того лондонского вечера, когда перед посещением театра ужинал с мисс Гостри при затененных розовыми колпачками свечах, прикидывая, каких объяснений это от него потребует. Тогда он набрал их, необходимые объяснения, целый ворох; но сейчас он испытывал такое чувство, словно то ли поднялся выше их, то ли опустился ниже – что из двух, он затруднялся сказать. Во всяком случае, ему не приходило в голову ни одно, где не было бы легче приписать себе падение или цинизм, чем внести в происходящее ясность. Да и как мог он желать, чтобы его состояние стало ясным другим, кому бы то ни было, если самому ему в течение всего часа достаточным основанием казалось, что за распахнутым окном жила своей яркой, четкой, размеренной жизнью набережная Сены, а напротив, за сверкающей белизной скатертью, за omelette aux tomates, бутылкой соломенно-желтого шабли сидит мадам де Вионе и с почти детской улыбкой благодарит его за доставленное удовольствие, меж тем как ее серые глаза – когда внимательные, когда безучастные к разговору – то скользят по островку теплого весеннего воздуха, в котором уже чувствуется дыхание раннего лета, то вновь приковываются к его лицу и занимающим их обоих проблемам.

А проблем этих, прежде чем было покончено с завтраком, обнаружилось много; много больше – они всплывали одна за другой, – чем воображение нашего друга могло предугадать. Ощущение, которое его уже посещало; ощущение, которое его почти не покидало; ощущение, будто ситуация ускользает у него из рук, теперь обострилось как никогда; тем паче что он мог точно указать момент, когда позволил себя оседлать. Это конечно же произошло на следующий день после ужина у Чэда; это произошло – теперь у него не было сомнений на этот счет – в тот миг, когда он вмешался в дела этой леди и ее дочери, когда умудрился так поговорить с малюткой Жанной, что ее мать с присущим ей искусством, своим «Благодарю вас» сумела тотчас обратить эту беседу себе на пользу. Десять дней он держался от них в стороне, но это ничему не помогло и овладеть ситуацией ему так и не удалось; в сущности, именно потому, что она все быстрее от него ускользала, он и держался в стороне. Но сегодня, когда в даме, молившейся в соборном нефе, он узнал мадам де Вионе, его словно осенило; он понял: ею движет не только собственное искусство, но рука самой судьбы, и оставаться в стороне означает вести заведомо проигранную игру. Если даже случайно обстоятельства принимали ее сторону – к тому же, со всей очевидностью, угрожающе разрастались, – ему оставалось лишь одно: капитулировать. Что он и сделал, тут же решив пригласить мадам де Вионе позавтракать с ним, и его приглашение имело успех. Но чем, в сущности, был этот успех, как не поражением, которым кончает всякий беглец? Поражением выглядела их прогулка, их завтрак, омлет, шабли, место у окна, открывавшийся из него вид, разговор, который они сейчас вели между собой, и удовольствие, которое их беседа ему доставляла, – не говоря уже о той, что сама была чудом из чудес.