Его ответы также не отличались разнообразием.

– Да, я молод – молод для поездки в Европу. Я вернул себе молодость или, по крайней мере, стал пользоваться ее благами с того момента, когда встретил вас в Честере, и так это тянется по сей день. В молодости я никогда не пользовался ее благами – иначе говоря, никогда не был молодым. А сейчас это ко мне пришло. И когда на днях я сказал Чэду: «Подожди», ожило во мне. И так будет снова, когда сюда явится Сара Покок. Благо быть молодым… оно ведь не всем по плечу, и, откровенно говоря, сомневаюсь, что кто-нибудь, кроме вас, ценит в молодости то же, что я. Я не пью, не волочусь за женщинами, не швыряю деньги на кутежи, даже не пишу сонетов. Тем не менее – пусть с опозданием – я возмещаю себе упущенное в юности. По-своему, скромно, холю и лелею свои скромные радости. И получаю больше удовольствия, чем когда-либо за всю прожитую мною жизнь. Что бы там ни говорили, а это – мой низкий поклон, моя дань молодости. Каждый отдает эту дань где может, и нередко благодаря чужим жизням – обстоятельствам и чувствам других людей. Во мне ощущение молодости пробудилось благодаря Чэду – при всех его седых прядях, которые лишь придают ей весомость, надежность, серьезность. И тем же самым я обязан мадам де Вионе, при том что она старше его и у нее дочь на выданье, муж, с которым она в разводе, непростое прошлое. Оба они достаточно молоды, хотя не стану утверждать, будто они в лучшей, совершеннейшей поре своей молодости. Впрочем, не в годах дело. Важно другое: они вернули мне мою. Да – они моя молодость, потому что в свое время я не получил от нее ничего. Вот почему я считаю: у меня все пойдет прахом… еще раньше, чем принесет плоды… если… если они изменят мне.

Именно в этом месте мисс Гостри неизменно спрашивала:

– А что, собственно, вы разумеете под «принести плоды»?

– Ну провести меня до конца.

– Провести? Через что? – Ей нравилось доводить все до предельной ясности.

– Через все, что с этим связано.

Большего она добиться от него не могла. Правда, последнее слово, как правило, оставалось за ней.

– Как, вы уже забыли, что в первые дни нашего знакомства именно мне выпало вас вести?

– Напротив, помню. С нежностью. С глубочайшей признательностью. – Он умел всегда быть на высоте. – Но вы сами сделали так, что я позволяю терзать вас моим брюзжанием.

– Не говорите только, что я мало для вас сделала, потому что, какие бы вас ни постигли измены… я не предам вас.

– Ни за что и никогда? – подхватывал он. – Прошу прощения. Увы – предадите. Необходимо, неизбежно. А ваши обстоятельства – хочу я сказать – не позволят мне что-либо для вас сделать.

– Не говоря уже о том – я понимаю, что вы хотите сказать, – что я ужасно, чудовищно стара. Да-да, стара. И все же об одной услуге – для вас вполне возможной – я, знаете ли, все же подумаю.

– О какой же?

Но назвать ее в итоге она так и не пожелала.

– Только, если на вас обрушат сокрушительный удар. Ну а так как об этом не может быть и речи, я не стану себя выдавать…

И тут Стрезер, по собственным соображениям, предпочитал не настаивать.

Постепенно он пришел к мысли, – почему бы и нет, – что о сокрушительном ударе и впрямь не может быть и речи, а, стало быть, спор о возможных последствиях становился праздным. По мере того как шли дни, приезд Пококов приобретал в его глазах все большее значение; он даже испытывал укоры совести, говоря себе, что ждет их с неискренним и недостойным чувством.