И в следующую минуту уже расспрашивал, что нового на сцене Варьете, произнося это название на американский лад – Вариете. Поговорили о Варьете. Стрезер признался, что знаком с этим местом, чем вызвал у Покока новый взрыв игривых намеков, туманных, как детские считалочки, и уязвляющих, как удар локтем в бок, и они закончили свою прогулку, хорошо защищенные беседой на легкие темы. До самого конца Стрезер ждал, и ждал напрасно, что Джим так или иначе подтвердит: да, Чэд разительно изменился, и вряд ли мог бы объяснить, почему отсутствие этого свидетельства до такой степени его огорчало. Перемена в Чэде была его козырем, если вообще у него были козыри, и коль скоро Пококи ничего не желали видеть, стало быть, он потратил здесь время зря. Он ждал до последнего момента, пока они не подъехали к отелю, и Покок, продолжавший сыпать свою веселую, завистливую, забавную чушь, теперь вызывал у него чувство неприязни, казался на редкость заурядным. Что, если все они ничего не пожелают увидеть! – мысль эта терзала Стрезера: он знал, что позволяет себе через Покока заключить, чего не пожелает увидеть и миссис Ньюсем. Ему по-прежнему претило говорить с Джимом, человеком таким заурядным, об этой даме, и все же, перед тем как экипаж остановился у дверей отеля, желание услышать последнее слово – приговор – Вулета взяло верх.

– Что, миссис Ньюсем пала духом?…

– Пала духом? – эхом отозвался Джим с иронией делового человека, которому ни к чему прошлогодний снег.

– Под гнетом, я хотел сказать, несбывшихся надежд и разочарований, вдвойне тяжких, когда они постигают вновь.

– А… Вы хотите сказать, не повесила ли она нос? – перевел Джим в привычные для себя обороты речи, которые всегда были у него на кончике языка. – Ну, повесила, если угодно… как и Салли. Только эти дамы, знаете ли, никогда так не задирают нос, когда его вешают.

– Ах, и Сара… повесила? – еле слышно пробормотал Стрезер.

– Да, и потому как никогда бодра и умом и духом. Ни на минуту не смыкает глаз.

– И миссис Ньюсем? Она тоже не смыкает глаз?

– Ночи напролет… из-за вас, милейший, из-за вас!

И, давясь от смеха, Джим удостоил Стрезера тычком, словно нанося на картину последний мазок. Но Стрезер получил от него что хотел – последнее слово, приговор Вулета.

– Так что не вздумайте возвращаться! – добавил Джим, спускаясь из экипажа и щедро вознаграждая возницу, пока его спутник, впавший в минутную задумчивость, предоставил ему это сделать. «Неужели это и есть последнее слово, подлинный приговор Вулета?» – думал он.

– Неужели совсем, совсем ничем? Я была бы так рада!

По одному взгляду на обеих дам было более чем ясно, какой прием ей оказали. Стрезер увидел это по чуть раскрасневшемуся, возбужденному лицу Сары Покок, когда та поднялась ему навстречу. Вдобавок он увидел, что дамы в гостиной вовсе не одни, как ему поначалу показалось; ему не составило труда опознать широкую крепкую спину, закрывавшую собой амбразуру самого дальнего от двери окна. Уэймарш, которого он в это утро еще не видел и который, по имеющимся сведениям, ушел из гостиницы до него, а вчера вечером по приглашению миссис Покок, переданному через Чэда, присутствовал на устроенном ею наспех, но удивительно непринужденном и сердечном суаре, – Уэймарш, опередивший не только Стрезера, но и мадам де Вионе, с засунутыми в карманы руками и с видом полной отрешенности – приход Стрезера нисколько его не заинтересовал – глядел на рю де Риволи.