|
Наш друг мгновенно почувствовал, – поразительно, как Уйэмарш умел сгущать атмосферу! – что знаменитый адвокат наглухо отгородился от упомянутых нами выше попыток мадам де Вионе завязать дружеские отношения с хозяйкой гостиной. Он, что и говорить, обладал тактом и вдобавок твердыми устоями и именно поэтому предоставлял миссис Покок сражаться самой. Он был полон решимости пересидеть ее гостью, полон решимости ждать – впрочем, в последнее время он только то и делал – таков, видно, был его удел! – что ждал. Однако миссис Покок не могла не знать, что он у нее в резерве. Какую помощь она могла из этого извлечь, было делом будущего, а пока, при всей живости своего блестящего ума, Сара прибегла к светским условностям, которые можно было толковать и так и сяк. Ей приходилось соображать быстрее, чем она рассчитывала, но прежде всего она стремилась показать, что ее голыми руками не возьмешь. Стрезер вошел в гостиную в тот момент, когда она это как раз демонстрировала.
– О, вы бесконечно добры! Но, право, я вовсе не так беспомощна. У меня здесь брат… и мои американские друзья. И потом, я, знаете ли, бывала в Париже. Я знаю Париж, – говорила Салли тоном, от которого на Стрезера веяло холодом. – Ах, но в этом умопомрачительном городе, где все беспрестанно меняется, женщина – благожелательная женщина – всегда найдет чем помочь другой. Вы, без сомнения, «знаете» Париж, но, возможно, мы знаем его с разных сторон. Мадам де Вионе тоже явно боялась сделать ложный шаг, но в ее случае это был страх иного рода, и она умела лучше его скрыть. Она улыбнулась при виде Стрезера, а, здороваясь, повела себя свободнее, чем миссис Покок: протянула ему руку и не двинулась с места, и минуту спустя он поймал себя на мысли, что она, как ни странно, – хотя, несомненно, это так – предает и губит его. Она держала себя с ним как нельзя более непринужденно и мило – и именно этим его предавала. Ее необычайная изысканность немедленно наполнила, в глазах Сары, особым содержанием его уклончивое поведение. Но откуда было мадам де Вионе знать, какой удар она ему наносит. Она старалась быть простой и кроткой – до той степени, какая не лишала ее очарования, и тем самым, по всей очевидности, выставляла его своим сторонником. В ее туалете, прическе, во всем ее облике, как он отметил, выражалась готовность завоевывать доверие, даже самой поэтичностью раннего визита, который, она считала, был в хорошем вкусе. Она изъявила желание помочь с портнихами и покупками, она отдавала себя в полное распоряжение родственников Чэда. Стрезер различил на столике ее визитную карточку с графской короной и «графиней», и его воображение тотчас выстроило ряд смягчающих доводов, которые сейчас вихрем проносились в Сариной голове. Вот уж кто, без сомнения, никогда еще не сидел рядом с «графиней», и общество представительницы титулованного класса должно было льстить ей. Она как-никак пересекла океан, чтобы на нее посмотреть! Однако в глазах мадам де Вионе он читал, что, поскольку Сарино любопытство еще не полностью удовлетворено, она крайне – более чем когда-либо! – в нем нуждается. Она тянулась к нему так же, как в то памятное утро в соборе Нотр-Дам; как и тогда, он отметил скромность и изысканность ее платья. Оно словно давало понять – пожалуй, несколько до времени и излишне тонко, – какую бесценную помощь та, которую оно облачало, способна оказать миссис Покок по части покупок и портних. Недаром миссис Покок не отрывала от гостьи глаз, и наш друг ясно представил себе, чего благодаря их совместной мудрости избежала мисс Гостри. Он даже вздрогнул, воображая, как сам, – если бы благоразумие не взяло верх, – представляет ее Саре, называя замечательным гидом и образцом американки в Европе. Однако, бросив взгляд на Сару и, кажется, схватив, какой линии она намерена держаться, Стрезер несколько успокоился. |
