– Так мы, возможно, будем обе бывать на бульваре Мальзерб? Это сулит мне верную надежду на радость новых встреч.

– О, я сама приду к вам: вы уделили мне столько внимания. – И миссис Покок посмотрела гостье прямо в глаза. К этому времени румянец на щеках Сары уже превратился в алое, четко очерченное пятнышко – знаменовавшее ее собственную отвагу. Она держала голову особенно прямо и высоко, и Стрезеру пришло на ум, что из двух беседующих женщин в эту минуту именно в ней воплощено представление о графине. Однако он тут же подумал, что Сара не преминет отдать визит своей гостье и теперь ни одно письмо не уйдет в Вулет, пока она не сможет украсить его этим, по крайней мере, любопытным сюжетом, который у нее уже в кармане.

– Я буду несказанно рада представить вам мою дочурку, – продолжала тем временем мадам де Вионе. – Мне, наверное, следовало бы взять ее с собой, но не хотелось без вашего дозволения. Я надеялась застать здесь мисс Покок: мистер Ньюсем сказал, она приехала с вами, и я была бы рада, если бы моя крошка с ней познакомилась. Когда я буду иметь удовольствие встретить вашу дочь, я, с вашего разрешения, попрошу ее приласкать мою Жанну. Мистер Стрезер подтвердит, – говорила она, – какое хрупкое существо моя дочь, как она добра и одинока. Они очень подружились, мистер Стрезер и моя Жанна, и, надеюсь, он думает о ней не так уж плохо. Ну а у моей Жанны мистер Стрезер пользуется таким же непревзойденным успехом, как и, насколько я знаю, повсюду, где бы ни появлялся.

Говоря все это, она, казалось, испрашивала его позволения или, скорее, призывала – мягко и ласково – по праву близкого друга принять ее болтовню как само собой разумеющуюся, и он не стал возражать, понимая, что не пойти ей сейчас навстречу означает предать ее низко и гадко. Да, он был с ней, и – даже в этой завуалированной и небезопасной игре – оказавшись лицом к лицу с теми, кто с нею не был, вдруг, пораженный и смущенный, взволнованный и окрыленный, отдал себе наконец отчет, как глубоко и до какой степени он предан ей. Словно давно уже в напряжении ждал от нее чего-то такого, что приоткрыло бы ему тайники ее души, чтобы выразить свое отношение к ним. И то, что сейчас происходило, пока она несколько затягивала обряд прощания, вполне служило этой цели.

– Сам он, конечно, не обмолвится о своих успехах и словом, а потому я не чувствую укоров совести. Кстати, – добавила она, поворачиваясь к нашему другу, – почему бы мне и не сказать о них, если я от ваших триумфов не имею почти никакой выгоды. Вас совсем не видно! Я жду, я томлюсь, скучая. Вы и не представляете себе, миссис Покок, какую услугу сегодня мне оказали, – продолжала она, – предоставив редкую возможность взглянуть на этого джентльмена.

– Мне, право, было бы жаль лишить вас того, что, как вы заявляете, принадлежит вам по праву. С мистером Стрезером мы очень давние друзья, – отвечала миссис Покок, – тем не менее я ни с кем не стану ссориться из-за привилегии разделять его общество.

– Вот как, дорогая Сара! – вмешался Стрезер. – Слыша от вас такие речи, я начинаю думать, что вы – а жаль! – не вполне сознаете тот факт, в какой степени – и это взаимно – я по праву принадлежу вам. Мне было бы куда больше по душе, – засмеялся он, – знать, что вы боретесь за меня.

На мгновение она, миссис Покок, словно язык проглотила – у нее даже дыхание занялось, и все, как он тотчас решил, по причине вольности, какую он еще никогда себе с нею не позволял. И эта вспышка, какую бы угрозу она ни таила, была следствием того, что он, черт возьми, не желал больше робеть ни перед ней, ни перед мадам де Вионе.