Мадам де Вионе немедленно воспользовалась случаем его поддержать.

– И вы вновь обрели своего друга, узнали его заново, – подхватила она с такой радостной готовностью, словно оба, служа общему делу, не раз уже совещались и были повязаны клятвой во взаимной помощи.

Услышав ее слова, Уэймарш отвернулся от окна.

– О да, графиня, – сказал он, как если бы речь шла о нем, – он вновь обрел меня и, полагаю, кое-что обо мне узнал, хотя не уверен, насколько ему это понравилось. Пусть сам скажет, как он думает: по душе мне его похождения или нет.

– Но, помилуйте, – весело сказала графиня, – я вовсе не вас имела в виду. Разве из-за вас мистер Стрезер приехал сюда? Я говорила о мистере Ньюсеме, о котором мы все беспрестанно думаем и ради которого миссис Покок нашла возможность приехать, чтобы восстановить тесные родственные связи. Какая это радость для вас обоих! – храбро заключила мадам де Вионе, смотря Саре в глаза.

Миссис Покок отнеслась к этому монологу как нельзя лучше, однако Стрезер заметил: никаких версий по части своих намерений и планов она допускать не собиралась. Ей ни к чему покровительство или поддержка – слова, которые на самом деле обозначают лишь ложное положение. Она сама знает, как показать то, что сочтет нужным показывать, и тотчас выразила это с сухим блеском, вызвавшим в памяти Стрезера прекрасные зимние утра в Вулете.

– У меня нет нужды искать каких-либо возможностей, чтобы свидеться с братом. Дома нам о многом приходится вместе думать, на нас лежит большая ответственность и тьма обязанностей, и дом наш, кстати, совсем не плох. И на все, что мы делаем, – добавила Сара, – у нас есть веские причины. – Словом, она ничем себя не выдала, но как женщина, благосклонная к ближнему, сочла возможным чуть-чуть приоткрыться: – Я приехала сюда, потому что… потому что приехала.

– И это прекрасно! – воскликнула мадам де Вионе, ни к кому в частности не обращаясь.

Пять минут спустя они уже поднялись из кресел, провожая собравшуюся уходить графиню, и стояли, состязаясь во взаимной учтивости, что породило дальнейший обмен репликами. Только со стороны знаменитого адвоката был сделан демарш: с задумчивым видом, приглушая – то ли инстинктивно, то ли из осторожности – шаг, он возвратился к открытому окну и занял прежнюю выгодную позицию. Сверкающая стеклом и позолотой комната – вся в узорчатой камке, золоченой бронзе, зеркалах и часах – выходила на юг, и летом спущенные жалюзи ограждали ее от утреннего солнца, но сквозь щели виднелся раскинувшийся внизу сад Тюильри и все, что за ним, и вездесущий дух Парижа, подымаясь оттуда, ощущался в прохладе, сумеречности и манящей приветливости, в блеске позолоченных решеток, шуршанье гравия, цоканье подков и свисте кнута, вызывавших в памяти парад, которым начинают представление в цирке.

– Думаю, я скорее всего найду возможность посетить брата, – сказала миссис Покок. – У него, без сомнения, премилая квартира.

Она обращалась к Стрезеру, но лицом, расплывшимся в улыбке, стояла к мадам де Вионе, и в какой-то миг, пока она так улыбалась своей гостье, у нашего друга мелькнула мысль, что сейчас она добавит: «И я очень благодарна вам, что вы это мне подсказали». Минут пять, не меньше, ему казалось, слова эти были вот-вот готовы сорваться у нее с языка, он уже слышал их совсем ясно, как если бы они прозвучали, хотя знал: слова эти так и не были сказаны – знал по искрометному взгляду, брошенному ему мадам де Вионе, в котором прочел, что и она их мысленно слышала, но, по счастью, ничего подобного в той форме, которая требовала оказать гостям внимание, миссис Покок не выразила. А это давало ее гостье свободу отвечать лишь на то, что было произнесено.