|
Главное, однако, что он извлек из взятого ею тона – истина, которую тут же поведал в ответном взгляде, ироничном и печальном: признания такого рода женщина делает публично мужчине, лишь когда считает его девяностолетним. Когда она упомянула мисс Гостри, он почувствовал, что краснеет – глупо и виновато; в присутствии Сары Покок – от самого факта ее присутствия – это было неизбежно; и чем яснее он сознавал, что выдает себя, тем гуще краснел. Он действительно выдавал себя с головой и, смущаясь, чуть ли не терзаясь, повернул пылающее лицо к Уэймаршу, который, как ни странно, на этот раз смотрел на него, можно сказать, с желанием объясниться. Что-то из самых глубин – что-то, восходящее к их давней-давней дружбе, во всей ее сложности, промелькнуло между ними; откуда-то сбоку на Стрезера повеяло ветерком верности – верности, стоящей за их нынешними распрями. Сухой, прямой нрав Уэймарша – каким он себя подавал – выступил наружу, чтобы оправдаться. «Если ты заговоришь о мисс Бэррес, у меня тоже есть о чем порассказать», словно кивал он, и, соглашаясь, что предает Стрезера, силился доказать, что делает это исключительно ради его спасения. И опалял мрачным жаром, договаривая: «Да, у меня есть шанс спасти тебя, спасти вопреки тебе самому». Однако именно это дружеское излияние подтвердило Стрезеру, что дела его, как никогда, плохи. Другой вывод, к которому он пришел: между его приятелем и интересами, представляемыми Сарой Покок, существует тесная связь. Вне всякого сомнения, Уэймарш с самого начала состоял в переписке с миссис Ньюсем. Яснее ясного все это отпечаталось у него на лице: «Да, да! Ты чувствуешь на себе мою руку – словно возвещало оно, – но только потому, что из твоего затхлого Старого Света мне должно было извлечь лишь одно – собрать осколки, в которые он тебя превратил». Словом, потребовалось не больше мгновения, чтобы Стрезер не только прочел все это, но и признал, что за это мгновение атмосфера очистилась. Наш друг понял и принял; он осознал, что только так они и могли объясниться. Теперь все было сказано, и он отметил в себе нечто вроде разумного великодушия. Так, так! Стало быть, вместе с сумрачной Сарой – сумрачной, несмотря на ее благорасположение, – Уэймарш уже с десяти утра хлопотал о его спасении. Если бы это было в его силах! Только куда ему, с его поистине доброй, но предельно ограниченной душой! В результате этой массы навалившихся на него впечатлений Стрезер, со своей стороны, решил раскрыться ровно настолько, насколько это было абсолютно необходимо. Он и раскрылся как нельзя меньше и после короткой паузы – неизмеримо короче, чем наш экскурс в ту картину, которая отразилась в его душе, – обращаясь к миссис Покок, сказал:
– Все так. Все, как им угодно! Мисс Гостри существует только для меня, а остальным и глаза в ее сторону косить нечего. Ее обществом я пользуюсь единолично! – Очень мило с вашей стороны предупредить меня, – отвечала, глядя мимо него, Сара, которую, как явствовало из направления ее взгляда, это ущемление в правах толкало на минутный и, скажем прямо, безрассудный союз с мадам де Вионе. – Надеюсь, ее отсутствие меня не слишком обездолит. – А ведь знаете, – мгновенно откликнулась мадам де Вионе, хотя такая мысль может прийти в голову! – он вовсе ее не стесняется. Она, право, по-своему очень и очень недурна. – Ах, очень и очень! – рассмеялся Стрезер, несколько обескураженный странной ролью, которую ему навязывали. – А вот мне, знаете ли, обидно, – сказала мадам де Вионе, продолжая ту же игру, – что вы так мало пользуетесь моим обществом. Не соблаговолите ли назвать день и час, когда вы посетите меня – и лучше раньше, чем позже. В любое удобное для вас время. Я буду дома. |
