|
Ему нужно было сказать ей вещи поважнее, чем попрекать неловким положением, в которое она его поставила, тем более что, как он очень быстро рассудил, положение это было скорее всего неизбежно. Однако такая точка зрения – вернее, позиция – не разъясняла и половины из того, что, по его расчетам, входило в предостережение, которое мадам де Вионе предстояло выслушать, как только он перешагнет ее порог. Она отвечала очень кротко: он слишком спешит; и добавила добродушно, что, если она сохраняет спокойствие, ему, несомненно, сам Бог велел. Он сразу ощутил ее присутствие, сразу почувствовал, насколько ее тон и все в ней действуют на него умиротворяюще и прежде всего – один из признаков ее благотворного влияния, – с какой приятностью он беседует с ней. К тому моменту, когда он изложил, почему его впечатления – даром что они умножились – не переставали внушать ему беспокойство, казалось, он провел с ней в дружеской беседе не минуты, а часы. Беспокойство же его вызывалось тем, что Сара была умна – умнее, чем до сих пор имела случай это обнаружить. Нет, он не стал бы утверждать, будто ее проницательность явилась частичным следствием прямого доступа в глубины, которыми отличалась ее мать, да и, учитывая всю глубину прозорливости миссис Ньюсем, снаряд, туда опущенный, вряд ли достиг бы дна. Однако нашего друга нет-нет да посещали опасения, что при наметившихся темпах сближения с миссис Покок, он, пожалуй, вскоре вынужден будет признать, что ему порой начинает казаться, будто он имеет дело с самой миссис Ньюсем. Сара, надо полагать, непременно догадается, что происходит у него в душе, и это, естественно, позволит ей еще больше его терзать, а с того момента, когда она будет знать наверняка, она сможет терзать его всласть.
– Но почему «сможет»? – Его собеседницу явно поразил употребленный им глагол. – Так уж я устроен – думаю обо всем сразу. – Вот уж чего ни в коем случае не нужно делать, – улыбнулась она. – Думать нужно о как можно меньшем числе вещей. – Да, но тогда нужно уметь сделать правильный выбор. Я только хотел сказать – я ведь изъясняюсь не без усилий, – что миссис Покок как раз очень удобно наблюдать за мной. Я некоторым образом пребываю в подвешенном состоянии, и ей видно, как я кручусь и дергаюсь. Ну да ничего, я выдержу. Покручусь и выкручусь. Мадам де Вионе не преминула оценить эту картину и, по его ощущению, искренне сказала: – Не знаю никого, кто вел бы себя с женщиной таким рыцарем, как вы со мной. Рыцарем он и хотел быть; но даже под утверждающим его рыцарство взглядом чарующих глаз не мог поступиться истиной. – Когда я говорю о подвешенном состоянии, – рассмеялся он, – я имею в виду также и решение своей судьбы. – О да… и вашей также! Этим она умаляла его благородство, и поэтому посмотрела на него еще ласковее. – Однако я не собираюсь занимать вас разговором о своей особе, – продолжал он. – Это мои маленькие беды, и я упомянул о них просто как о части тех козырей, которыми владеет миссис Покок. Нет, нет! Как ни велико было искушение, как ни томила неопределенность, каким бы облегчением ни было сейчас открыть душу, он не станет говорить с ней о миссис Ньюсем, не станет перекладывать на ее плечи беспокойство, овладевшее им, когда Сара Покок с явным расчетом избегала упоминать имя матери. Представляя интересы своей матери и выступая ее представительницей, она ни разу – тут-то и таилась угроза – не назвала ее имени. Она не передала никаких поручений, не вспомнила ни одного вопроса, а лишь со скучающим видом человека, соблюдающего приличия, отвечала на те, которые задавал он. И делала это в особой манере – словно снисходя к учтивому, но не стоящему внимания бедному родственнику, седьмой воде на киселе – так что они казались нелепыми в собственных его глазах. |
