– И именно это, – улыбнулась мадам де Вионе, – я намерена сделать. У меня нет сомнений: мы многому можем у нее поучиться.

Это было замечательно! Но вряд ли не менее замечательным оказалось и то, как под мгновенным воздействием этого ответа Стрезер, сам того не желая, бросился в другую крайность.

– Возможно, и есть чему! Только, ради Бога, не умаляйте достоинства вашей дочери. Мадемуазель де Вионе – само совершенство, – решительно принялся он объяснять миссис Покок. – Да-да, совершенство. Мадемуазель де Вионе – сама изысканность.

На это Сара лишь вскользь обронила «Да?», что, пожалуй, ничего доброго не предвещало. Даже Уэймарш на этот раз явно признал необходимость восстановить справедливость в отношении упомянутых фактов и, наклонившись к своей союзнице, произнес:

– Мисс Джейн очень красивая девушка… в принятом французском стиле.

Почему-то у Стрезера и мадам де Вионе это вызвало приступ смеха, хотя Стрезер тут же поймал брошенный Сарой на говорящего взгляд, в котором подспудно, но безошибочно стояло: «И ты, Брут?» Недаром Уэймарш намеренно смотрел поверх ее головы. Меж тем мадам де Вионе, воспользовавшись паузой, продолжала идти к поставленной цели своим путем.

– Мне, право, жаль, что я не могу выдать мое дитя за перл творения – хотя это сразу все упростило бы. По-своему она очень хороша, но, разумеется, иначе; и сейчас вопрос – в свете того, что говорилось, – в том, не слишком ли иначе; слишком иначе, я имею в виду, чем тот замечательный образец, какой, по всеобщему признанию, создала ваша чудесная страна. Правда, с другой стороны, мистер Ньюсем, которому этот тип хорошо известен, как наш добрый ангел – он человек большого сердца! – делает все, что может… чтобы избавить нас от роковых предрассудков… для моей застенчивой крошки. Право же, – заключила она, после того как миссис Покок, все еще словно бы неохотно пробормотала, что переговорит обо всем этом со своей золовкой, – право же, мы будем ждать вас, сидеть и ждать, и ждать. Замолвите же за нас слово! – Последнее предназначалось Стрезеру.

– О, если бы за этим дело стало! – отвечал он. – И все же попробую. За мною дело не станет. Я сам болею за вас всей душой! – заявил он и в доказательство этого тут же отправился с нею и проводил до кареты.

Настолько примечателен, что наш друг, мысленно представив себе эту тактику во всем объеме, остановился перед любезной хозяйкой. Его визит не длился еще и десяти минут, а он уже, поднявшись со стула, в надежде одолеть волнение, вышагивал перед ней взад и вперед, как имел обыкновение вышагивать перед Марией Гостри. Он явился в назначенное время, минута в минуту, но был весь как на иголках, раздираемый между желанием обо всем ей рассказать и сомнением, есть ли ему что рассказать. За короткий промежуток между встречами его впечатления, вопреки возникшему в их отношениях осложнению, умножились – впрочем, он уже откровенно, уже прилюдно признал это осложнение. Если мадам де Вионе на глазах у Сары втащила его в свою лодку, на сегодняшний день не было ни грана сомнений, что он там остался, а его мысли часами были заняты лишь одним: как содействовать тому, чтобы ее лодка плыла. В эту минуту они с мадам де Вионе были, как никогда, заодно, и он воздержался от восклицаний и укоров – они замерли у него на губах еще в отеле. Ему нужно было сказать ей вещи поважнее, чем попрекать неловким положением, в которое она его поставила, тем более что, как он очень быстро рассудил, положение это было скорее всего неизбежно. Однако такая точка зрения – вернее, позиция – не разъясняла и половины из того, что, по его расчетам, входило в предостережение, которое мадам де Вионе предстояло выслушать, как только он перешагнет ее порог.