|
И делала это в особой манере – словно снисходя к учтивому, но не стоящему внимания бедному родственнику, седьмой воде на киселе – так что они казались нелепыми в собственных его глазах. К тому же, спрашивая о том или о сем, он по большей части опасался предать гласности то обстоятельство, что последнее время был лишен непосредственных, частных известий, хотя по всем канонам должен был ими располагать – обстоятельство, на которое Сара, исходя из своей глубокой политики, не позволила себе и намека. О всех этих странностях Стрезер ни в коем случае не собирался сообщать мадам де Вионе, сколько бы они ни заставляли его вышагивать взад и вперед. Он и не сказал о них ни слова, как не сказала и она – у нее тоже были свои высокие представления о приличиях, – но к концу десятой минуты его визита это отнюдь не уменьшило радости от близости с ней, большей, – ведь он спасал ее! – чем ему когда-либо представлялся случай прежде. В итоге взаимные недомолвки нисколько не нарушили гармонии между ними, хотя в глубине души оба знали, о сколь многом они промолчали. Ему очень хотелось повернуть ее на разговор – критический – о миссис Покок, но, верный принятой линии поведения, которую считал воплощением чести и деликатности, Стрезер даже не спросил, какое эта леди произвела на нее впечатление. Впрочем, он и так знал, не причиняя графине лишнего беспокойства, что вызвало у нее недоумение: она не могла понять, почему Сара, при ее данных, лишена обаяния; но именно этот главный вопрос оставляла про себя. Стрезера очень интересовало, что она думает об этих данных, которые у Сары, несомненно, были и оценку которых по законам хорошего вкуса ему хотелось услышать, но отказал себе, сочтя чрезмерным, даже в этом удовольствии. Сегодня она, как никогда, казалась ему своего рода примером счастливого проявления дарований. Да и как могла женщина, чье обаяние созрело на совсем иной почве, найти его у Сары? С другой стороны, в отличие от мадам де Вионе, Сара обходилась и без обаяния. Однако оставался самый главный вопрос: что думает Чэд о своей сестре, и тут же сам по себе следовал второй: как оценила брата Сара. Вот об этом они могли говорить, и говорить с полной свободой, обретенной ценой запрета на остальные темы. Однако и тут возникала трудность: пока они ограничивались лишь догадками. За эти день-два Чэд так же мало подсказал им, как и Сара, а мадам де Вионе созналась, что даже не видела его после приезда сестры.
– И вам уже кажется, что прошла вечность? Она отвечала с полной чистосердечностью: – Да, не скрою: мне его недостает. Иногда мы видимся ежедневно. Вот такая у нас дружба. Понимайте как знаете. – Она лукаво улыбнулась искрометной улыбкой, нет-нет да озарявшей ее лицо, не раз озадачивая Стрезера: как, собственно, должен был он это понимать? – Но Чэд поступает совершенно правильно, – поспешила она добавить. – Я желаю ему всяческой удачи и ни в чем не хочу ему мешать. Лучше уж я три месяца его не увижу. Я просила его быть с ними ангелом, да он и сам это понимает. Он мгновенно схватил ее мысль и снова зашагал: какая поразительная смесь чистосердечия и скрытности! Порою она полностью подтверждала его представление о ней, которое было ему бесконечно мило, порою, казалось, развевала в прах. Теперь она говорила так, словно главным ее искусством была искренность и вместе с тем словно ее искренность была сплошь искусством. – О, он целиком отдал себя в их распоряжение и будет ублажать до конца. Да и как упустить такой шанс – теперь, когда это само идет ему в руки, – составить полное о них мнение, а оно важнее, смею заметить, и вашего и моего. Но сейчас он весь начинен ими, – сказал Стрезер, возвращаясь. – Он намеренно ими пропитывается. Должен сказать, он ведет себя превосходно. – Ах, кому вы это говорите, – сказала она тихо. |
