– Побыть здесь с вами, вместо того чтобы ехать домой?

– Нет, не «с нами», раз вам это не подходит, но где-то рядом, так, чтобы мы могли видеть вас – как прелестно она это выразила, – когда очень, очень захочется. Да и как не захотеть иногда? В эти минувшие недели мне очень часто хотелось увидеться с вами, хотя я знала: нельзя. Как же мне будет недоставать вас, когда я буду знать, что вы уехали навсегда! – И словно чистосердечность этого признания, заставшего его врасплох, не могла не поразить его, добавила: – Да и где, в сущности, сейчас ваш «дом»? И более того, что с ним сталось? Ведь я внесла перемену в вашу жизнь – да, да, я знаю, это так. Вы теперь думаете иначе, я перевернула ваши представления о том, что хорошо и что плохо, что возможно или – как это назвать? – что пристойно и возможно. Ах, как мне отвратительно… – Она осеклась.

Но он хотел услышать все до конца.

– Отвратительно? Что?

– Все… Жизнь!

– Ну, это слишком много, – рассмеялся он, – или, напротив, слишком мало.

– Да-да, слишком мало, – живо откликнулась она. – Больше всего я ненавижу саму себя… когда думаю, сколько нужно забрать у других, чтобы быть счастливой. Да и тогда счастья все равно нет. Берем, чтобы обмануть себя, заткнуть себе рот – и берем, даже в лучшем случае, ради неизмеримо малого. И всегда несчастны, всегда чем-то наново озабочены. И в итоге никто никогда не бывает счастлив, совсем счастлив. Единственное, что стоит того, – давать другим. Тут, по крайней мере, меньше всего разочарований. – Все это, что она сейчас позволила себе излить, было интересно, трогательно, поразительно искренне и при всем том озадачивало и волновало его: какой неуловимый трепет стоял за ее спокойствием! Как и прежде, он чувствовал: за каждым ее словом много больше, чем она высказывала, а за этим «больше» еще больше. – Вот так. По крайней мере, теперь вы знаете, – закончила она.

– В таком случае вам тоже надо знать. Потому что разве не то, что вы давали и даете щедрой рукой, свело нас вместе? Вы, по-моему, наделили другого человека, как я уже говорил вам, таким бесценным подарком, равного которому я не видел в жизни, и, если после этого вы не обрели мира в душе, значит, вы, без сомнения, рождены, чтобы терзать себя. Нет, вам должно быть легко на душе, вы должны радоваться.

– Да-да, и не тревожить вас, не обременять тем чудом и красотой, какую сотворила. Да, будем считать вашу миссию оконченной, и благополучно оконченной, и дай вам Бог отбыть с миром в душе, какой чувствую я. Нет, нет, нет, – нервно повторила она, – я, право, не считаю, будто вы могли не делать того, что делали. Я не считаю, будто вы думаете, что жертвовали собой, – вы такой, и таков ваш путь в жизни, и это – вы согласны? – самый лучший путь. Да, именно так, как вы сказали, – продолжала она после секундной паузы, – у меня должно быть легко на душе. Я свое сделала. И мне легко. И пусть это будет тем последним впечатлением, какое вы увезете обо мне с собой. На когда, вы говорите, назначен ваш отъезд? – быстро переменила она разговор.

Ответ потребовал времени: его последнее впечатление все больше и больше двоилось. Он был несколько разочарован, упал даже глубже, чем вчера ночью, с высоты своих возвышенных чувств.