– Он хочет быть свободным. Он, знаете, не привык, – объяснял молодой человек со свойственной ему ясностью, – быть таким хорошим.

– Стало быть, – сказал, поколебавшись, Стрезер, – вы удостоверяете, что он хорошо себя ведет.

Теперь Билхем, в свою очередь, выдержал паузу, и его молчание было исполнено значения.

– Стало быть, удостоверяю.

– Тогда почему вы говорите, что он несвободен. Мне он клянется, что его ничто не связывает, но при этом ничем – разве только тем, как бесконечно мил со мной, – ничем это не подтверждает. Правда, будь это не так, он вел бы себя иначе. Вот отчего мой вопрос к вам как раз касался странного впечатления, которое производит его дипломатия: словно, вместо того чтобы по-настоящему объясниться, его политика – удерживать меня здесь и подавать мне дурной пример.

Меж тем полчаса истекли; Стрезер расплатился по счету, а когда гарсон отсчитал сдачу, вернул ему часть, и тот, излив восторженную признательность, удалился.

– Вы даете слишком много, – позволил себе доброжелательно заметить Билхем.

– О, я всегда даю слишком много! – обреченно вздохнул Стрезер. – Но вы так и не ответили на мой вопрос, – продолжал он, словно торопясь уйти от размышлений над этим тяготевшим над ним роком. – Почему он несвободен?

Крошка Билхем, однако, успел подняться – как если бы манипуляции с гарсоном служили сигналом освободить пространство между столом и банкеткой. В результате минутой спустя они уже выходили из кафе в услужливо распахнутую перед ними опередившим их гарсоном дверь. В поспешности, с которой поднялся его сотрапезник, Стрезер узрел обещание ответа, как только они останутся среди меньшего числа ушей и глаз. Так оно и произошло, когда, сделав по улице несколько шагов, они свернули за угол.

– Все-таки почему он несвободен, если он, как вы говорите, ведет себя хорошо? – вернулся к затронутому предмету наш друг.

Билхем взглянул ему прямо в лицо.

– У него есть привязанность – чистая.

На некоторое время – то есть на ближайшие несколько дней – ответ Билхема закрыл этот вопрос и даже возродил в Стрезере надежду. Нельзя, однако, не добавить, что в силу укоренившейся в нем привычки непременно встряхивать бутылку, в которой жизнь преподносила ему вино опыта, Стрезер глотнул из нее и на этот раз ощутил привкус поднявшегося со дна осадка. Другими словами, поскольку его воображению уже приходилось иметь дело с утверждениями Крошки Билхема, оно не замедлило сделать кое-какие собственные выводы, в достаточной мере подтвердившиеся, когда, воспользовавшись первым же поводом, наш друг отправился повидать мисс Гостри. Поводом же повидаться с ней, помимо всего прочего, явилось некое обстоятельство – обстоятельство, относительно которого он ни в коем случае не считал возможным оставить ее в неведении.

– Прошлым вечером я сказал ему, – начал Стрезер едва не с порога, – что без его окончательного слова, позволяющего сообщить домой, что мы отплываем – или, по крайней мере, указать дату моего отбытия, – моя ответственность становится тягостной, а положение ужасным. И когда я сказал ему это – что, как вы думаете, я услышал в ответ?

На этот раз она сдалась.

– А вот что: у него есть две приятельницы, две дамы, мать и дочь, которые вот-вот появятся в Париже; и он жаждет, чтобы я познакомился с ними, узнал их и полюбил, так что он будет крайне мне обязан, если я не стану сейчас доводить все до критической точки, не дождавшись, пока он с ними встретится. Уж не пытается ли он таким образом от меня отделаться? Эти две дамы, – пояснял Стрезер, – надо полагать, и есть те друзья, к которым он уехал перед моим приездом.