Мисс Гостри отдала дань этой гипотезе:

– Так она вдова?

– Я ничего не знаю. – И они снова, невзирая на полную неясность, обменялись взглядами – взглядами, пожалуй, самыми длительными на протяжении всего разговора. Им, по-видимому, необходимо было объясниться. Впрочем, нечто похожее между ними и происходило. – Я лишь чувствую, как уже докладывал вам, – чувствую, что у него есть основания.

Воображение мисс Гостри мгновенно воспарило:

– Может быть, она вовсе и не вдова?

Стрезер, по всей очевидности, отнесся к такой возможности сдержанно. Тем не менее ее не отверг:

– Да, это объясняет, почему его привязанность к ней – коль скоро она существует – остается чистой.

– Но почему все-таки? – Мисс Гостри смотрела на него таким взглядом, словно не слышала его. – Да эта женщина свободна, и никто не ставит им никаких условий?

«Наивный вопрос», – подумал Стрезер.

– О, я, пожалуй, не совсем в том смысле употребил слово «чистая», – пояснил он. – Вы хотите сказать, что такая привязанность бывает чистой – во всех смыслах, достойных этого слова, – только если женщина не свободна. Ну а для нее какой она будет? – спросил он.

– Это уже другой вопрос. – И, не услышав ничего в ответ, продолжала: – Пожалуй, вы правы. Во всяком случае, в том, что касается замысла мистера Ньюсема. Он, не сомневаюсь, все это время испытывал вас и держал в курсе своих приятельниц.

Стрезера, однако, вела уже другая мысль:

– Куда же подевалась его прямота?

– Ну, она, как говорится, борется, напрягается, утверждает себя как может. В наших силах поддержать ее в нем. Помочь ему. Только он уже и так пришел к выводу, – сказала мисс Гостри, – что вы годитесь.

– Гожусь? Для чего?

– Не для чего, а для кого. Для ces dames. Он присмотрелся к вам, изучил вас, полюбил и решил, что они непременно полюбят вас тоже. Этим, дорогой мой, он делает вам большой комплимент: они, я уверена, очень разборчивы. Вы добьетесь успеха. Да-да, – заявила она весело. – Вы уже пожинаете успех!

Он заставил себя кротко выслушать ее любезности, а затем, повернувшись, отошел. В ее комнате глаз привлекало обилие прелестных вещиц, и это всегда его выручало. Но, полюбовавшись двумя-тремя безделушками, он почему-то заговорил о том, что вряд ли имело к ним отношение:

– А вы не верите в это.

– Во что?

– В такой характер их отношений. В то, что они невинные.

Она стала обороняться:

– Разве я говорю, будто что-нибудь знаю? Все возможно. Поживем – увидим.

– Увидим? – повторил он, тяжело вздохнув. – Мы и так уже достаточно видели.

– Только не я, – улыбнулась мисс Гостри.

– Вы полагаете, Билхем солгал?

– Вам надо это выяснить.

– Как? Еще что-то выяснить? – Он побелел и в отчаянии опустился на диван.

Но она оставила последнее слово за собой.

– Разве вы не для того приехали, – сказала она, стоя над ним, – чтобы все до конца выяснить?

Он уже наперед знал, что, вероятно, встретит у Глориани мадам де Вионе и ее дочь; намек на такую возможность был единственным случаем, когда Чэд вновь упомянул своих знакомых, вернувшихся с юга. Но после разговора с мисс Гостри Стрезер возвел чуть ли не в священную обязанность свое нежелание что-либо о них выпытывать; что-то в самой атмосфере умолчаний Чэда – в свете того разговора – придавало его тайне в глазах Стрезера особое значение, требуя сдержанности, которой наш друг решил соответствовать.