|
Прежде всего он задал себе вопрос: выдержал ли он экзамен, которому его подвергли? Не потому ли оставил его художник, что заключил, будто он здесь не к месту. А между тем как раз сегодня Стрезер чувствовал себя в ударе и мог бы показать себя лучше, чем обыкновенно. Разве он уже не показал себя? Пусть он был ослеплен, однако сумел же – по крайней мере так ему казалось – дать понять хозяину дома, что понимает, когда его экзаменуют. Но тут он увидел Крошку Билхема, который шел к нему из глубины сада, и по выражению его лица, когда глаза их встретились, Стрезер тотчас догадался, что тот тоже все понимает. Если бы Стрезер сейчас заговорил с ним о самом главном, он задал бы ему вопрос: «Скажите, я выдержал экзамен? Я же знаю, здесь всем устраивают экзамен!» И Крошка Билхем, конечно, заверил бы его, что он ошибается, преувеличивает, и привел бы тот неотразимый довод, что, мол, и его тут принимают и что он чувствует себя здесь – в чем Стрезер мог убедиться! – так же легко и свободно, как Чэд или сам Глориани. Пройдет немного времени, и он, Стрезер, надо думать, перестанет пугаться, найдет должную точку зрения, чтобы хорошенько рассмотреть некоторые лица – типы совсем ему чуждые, чуждые Вулету, – к которым он уже, возможно, начал присматриваться. Кто они, эти люди, разбившиеся на группы и пары, эти леди, так мало похожие, еще меньше, чем джентльмены, на вулетских дам – вот тот вопрос, который Стрезер поспешил задать своему молодому другу, как только они обменялись приветствиями.
– О, кого тут только нет! – всех видов и калибров; разумеется, до известных пределов, – правда, скорее, пожалуй, до нижнего, чем до верхнего. Здесь всегда бывают художники – он превосходен, неподражаем с cher confrère; ну и всевозможные gros bonnets – посланники, министры, банкиры, генералы – невесть кто – даже евреи. И всегда интересные женщины – но не слишком много: актриса, или художница, или известная музыкантша – если только они не уродины; ну и, в особенности, настоящие femmes du monde. Можете вообразить себе его биографию по этой части – полагаю, нечто сказочное: дамы от него без ума. Но он умеет держать их в повиновении. Как ему это удается, никто не знает, притом вполне изящно и мило. Да, здесь бывает не слишком много народу, но люди все изысканные, избранный круг. Во всяком случае, докучливых болванов почти нет; и с самого начала не было; он владеет каким-то секретом. Поди знай, каким! И со всеми одинаково ровен. И никому никаких вопросов. – Так-таки никаких? – рассмеялся Стрезер. – Иначе как бы я мог быть здесь? – вложив в эту реплику всю свою искренность, отозвался Билхем. – Ну-ну, не морочьте мне голову: вы как раз и входите в избранный круг. Пусть так! Молодой человек оглядел собравшихся: – А сегодня этот круг, кажется, отменно хорош! Взгляд Стрезера последовал за глазами собеседника: – И все они, кого мы здесь видим, femmes du monde? – Без сомнения, – заявил Крошка Билхем как человек в этой области вполне компетентный. К названной категории наш друг относился сочувственно: она проливала свет, романтически-таинственный, на женскую природу, и Стрезер не отказывал себе в удовольствии изредка за ней понаблюдать. – А польки среди них есть? – По-моему, есть одна португалка, если не обманываюсь, – вглядевшись, ответил Билхем. – А вот турчанок я точно видел. Стрезеру это показалось странным и захотелось отдать должное дамам. – Среди них, этих дам, кажется, царят мир и согласие. – О, на близком расстоянии оно виднее. – Но поскольку близкого расстояния Стрезер явно побаивался, хотя всей душой был за мир и согласие, Крошка Билхем продолжал: – Плохой мир, знаете, лучше доброй ссоры. |
