– Не этим ли глубоким доводом вы руководствовались, когда сами так упорно молчали – насчет сих дам?

Крошка Билхем проверил глубину своего довода:

– Я не молчал. Я сказал вам о них позавчера, когда мы пережидали в кафе после чая у Чэда.

Стрезер сделал следующий виток:

– Стало быть, они и есть «чистая привязанность»?

– Все, что могу утверждать, – так считают. Но разве этого недостаточно? Что, кроме суетной видимости, известно даже умнейшему из нас? Мой совет, – подчеркнуто ласковым голосом произнес молодой человек, – не пренебрегайте суетной видимостью.

Стрезер охватил взглядом более широкий круг гостей, и то, что увидел, переводя взгляд с одного лица на другое, углубило значение сказанного ему молодым другом.

– И отношения у них… хороши?

– Бесподобны.

Последовала пауза.

– Муж умер? – спросил Стрезер.

– Нет, слава Богу, жив.

– О, – сказал Стрезер и, так как Билхем рассмеялся, добавил: – Что же тут хорошего?

– Вы сами увидите. Все, как говорится, налицо.

– Чэд влюблен в дочь?

– Именно.

– Так в чем же препятствие? – удивился Стрезер.

– Ну… не все же, как вы и я… наших высоких, смелых понятий…

– Особенно моих! – воскликнул Стрезер каким-то странным тоном. – То есть, вы хотите сказать, их не устраивает Вулет?

– Видимо, это как раз то, что вам надлежит выяснить? – улыбнулся Билхем.

Благодаря последней фразе, долетевшей до слуха мисс Бэррес, наши собеседники вошли в соприкосновение с этой примечательной особой, которая уже успела привлечь внимание Стрезера: он впервые видел, чтобы на званом вечере дама прогуливалась совершенно одна. Оказавшись невдалеке и кое-что улавливая, она уже обронила несколько слов, а сейчас, вновь приставив к глазам свой лорнет на длинной ручке – все ее забавное и служащее ей забавой достояние, – произнесла:

– Бедный мистер Стрезер! Воображаю, сколько и на скольких вам приходится здесь оборачиваться! Надеюсь, вы не скажете, что я не помогаю вам чем могу. Мистер Уэймарш пристроен. Я оставила его в доме с мисс Гостри.

– Вот так, – воскликнул Билхем, – так мистер Стрезер принуждает милых дам работать на себя! И уже норовит запрячь следующую: напустить – видите, каков? – на мадам де Вионе.

– Мадам де Вионе? Ой-ой-ой! – протянула мисс Бэррес с великолепным крещендо. В этом «ой-ой-ой», как понял наш друг, крылось много больше, чем улавливал слух. Уж не разыгрывают ли его, стремясь заставить все принимать всерьез? Он, во всяком случае, завидовал способности мисс Бэррес этого не делать. С ее манерой чуть вскрикивать, бурно протестовать, быстро узнавать, с ее движениями, похожими на судорожные рывки какой-то ярко оперенной всеядной птицы, она, казалось, воспринимала жизнь как тесно уставленную витрину. Она высматривала и отбирала, и вы явственно слышали, как ее черепаховый лорнет, указывая, постукивает по стеклу. – Спору нет, кто из нас не нуждается в опеке; только я рада, что на меня ее не возлагают. Каждый, несомненно, так и начинает, а потом вдруг оказывается, что она уже не нужна. Это дело слишком обременительное, слишком трудное. Иногда только диву даешься, как люди, – продолжала она, обращаясь к Стрезеру, – не чувствуют таких вещей – то есть не чувствуют своего потолка. Совершенно не чувствуют. И бьются с таким упорством, наблюдать за которым, право, весьма поучительно.

– Да, – вставил Билхем, демонстрируя неодобрение, – и чего в итоге мы достигаем? Мы опекаем вас и остерегаем, когда даем себе труд остерегать.