– Да, – вставил Билхем, демонстрируя неодобрение, – и чего в итоге мы достигаем? Мы опекаем вас и остерегаем, когда даем себе труд остерегать. Но при этом ничего не добиваемся.

– О, что до вас, мистер Билхем, – сказала она, и, словно сердясь, стукнула по стеклу, – вы тут не стоите и гроша! Являетесь с целью обратить дикарей – да-да, я знаю, вы воистину пытались, я ведь помню – а дикари обращают вас.

– О нет! – горестно признался молодой человек. – До этого они не дошли. Они просто – эти каннибалы! – меня съели: обратили меня, если вам угодно, но обратили в пищу. Я теперь – лишь обглоданные кости христианина.

– Вот-вот! Только, – и мисс Бэррес вновь отнеслась к Стрезеру, – пусть это вас не обескураживает. Вы прорветесь, и достаточно скоро, но, естественно, у вас будут трудные минуты. Il faut en avoir. Мне всегда будет интересно с вами, пока вас на все это будет хватать. И я скажу вам, кого надолго хватит.

– Уэймарша? – Он уже угадал.

Она рассмеялась: с каким испугом он это произнес!

– Уэймарш даже мисс Гостри не поддается: великое свойство – ничего не понимать. Он бесподобен, ваш друг.

– О да, – согласился Стрезер. – Кстати, он ни словом не обмолвился мне, что приглашен сюда, – сказал только, что у него деловое свидание, но так мрачно, словно идет на свидание с виселицей. А потом, молча и тайно, появляется здесь вместе с вами. Вы это называете «надолго хватит»?

– Надеюсь, что так! – заявила мисс Бэррес. – Впрочем, ко мне он лишь снисходит. И ничего не понимает – ни грана. Ужасно мил. Бесподобен, – повторила она.

– Фигура из Микеланджело, – довершил ее мысль Крошка Билхем. – Вот уж кому обеспечен успех! Этакий Моисей, сошедший с потолка на пол, – огромный, необоримый и при всем том мобильный.

– Именно – если под «мобильный», – подхватила мисс Бэррес, – вы подразумеваете, как он выглядит, сидя в карете. До чего же он смешон рядом со мной в своему углу; у него вид какого-то… какого-то иностранного светила, en exil, так что прохожие оборачиваются – ужас как забавно, смотрят, кого я там с собой вожу. Я показываю ему Париж; чего только не показываю, а он и бровью не ведет. Точно индейский вождь из романа, который, прибыв в Вашингтон к Великому Отцу, стоит перед ним задрапированный в шерстяное одеяло, не подавая признаков жизни. Право, мне впору считать себя Великом Отцом: так он со мной держится. – Это сравнение с высокой особой показалось ей очень удачным: оно так соответствовало ее характеру! И она тут же объявила, что намерена впредь присвоить себе этот титул. – А как он сидит в углу моей гостиной! – продолжала она. – Молчит и нижет моих гостей суровым взглядом, причем с таким видом, что вот-вот разразится речью. А они, конечно, в ожидании – чем-то он разразится. Нет, он бесподобен, – не уставала повторять мисс Бэррес. – Правда, он пока еще ничем не разразился.

Портрет, по правде говоря, у мисс Бэррес получился достоверный, и оба нынешних ее кавалера обменялись понимающим взглядом – искренне веселым со стороны Крошки Билхема, с оттенком грусти со стороны Стрезера. Грусть Стрезера была вызвана не стыдом за приятеля – образ был не лишен благородства, – а тем, как мало он сам драпируется шерстяным одеялом, как мало в мраморных палатах, где так быстро стиралась память о Великом Отце, сам он похож на подлинно величественного аборигена.

– Здесь у всех вас очень сильно развито визуальное чувство, так что вы так или иначе все к нему «сводите».