|
Я нисколько не боюсь сознаться, что эта женщина, с ее умом и очарованием, пользуется полным моим доверием. Все, о чем я прошу вас, – побеседовать с ней. Вы спросили, в чем, как вы выразились, у меня загвоздка, – так вот, если уж на то пошло, она вам это объяснит. В ней самой моя загвоздка, раз уж, черт возьми, вам нужно выжать из меня все до конца. Но вы, – поспешил он добавить в обаятельнейшей своей манере, – вы, в некотором смысле, и сами во всем разберетесь. Она замечательный друг, замечательный, пропади все пропадом. Такой друг, я хочу сказать, что не могу я расстаться с ней, не оговорив… не оговорив…
И он впервые запнулся. – Не оговорив что? – Ну, не оговорив, так или иначе, условия, при которых я на эту жертву пойду. – Стало быть, ты идешь на жертву? – Да, на величайшую утрату в моей жизни. Я бесконечно многим ей обязан. Как прекрасно Чэд все это выразил, а его ходатайство такое прямое – о, совершенно беззастенчивое и неприкрытое – не могло не вызвать интерес. Для Стрезера наступил решительный момент. Чэд бесконечно многим обязан мадам де Вионе? Не тут ли кроется разгадка тайны? Он в долгу у нее за свое превращение, и, стало быть, она вправе предъявить ему счет за понесенные на это преображение издержки. Но что за этим кроется? К какому выводу следует прийти? И Стрезер, жуя бутерброд и помешивая ложечкой во второй уже чашке кофе, постепенно к этому приходил. Да, это так, думал он, глядя в приятное серьезное лицо своего визави. А за этим следовало и еще кое-что. Никогда прежде он не чувствовал в себе подобной готовности принимать Чэда таким, каков он есть. Что же вдруг прояснилось? Что? Облик каждого – каждого, кроме разве его собственного. Его собственный облик, чувствовал Стрезер, оказался на мгновение запятнанным, – запятнанным подозрениями, им же выдуманными и принятыми на веру. Женщина, которой Чэд был обязан тем, что научился излучать столько тепла, – такая женщина возвышалась над любой «низостью» уже самим характером своих усилий и светом, исходившим от Чэда. Все эти мысли живо пронеслись в уме Стрезера, так же быстро исчезнув, что, однако, не помешало ему обронить такой вопрос: – Ты даешь мне слово чести, что, если я покорюсь мадам де Вионе, ты покоришься мне? Чэд решительно опустил ладонь на руку друга: – Считайте, что я его уже дал. Такое благодушие чем-то смущало, даже угнетало, и Стрезеру захотелось на свежий воздух, встать и выпрямиться. Он подозвал гарсона, чтобы расплатиться, и, пока тот производил расчет, что заняло несколько секунд, убирая мелочь и делая вид – весьма неестественно, – будто пересчитывает сдачу, не мог отделаться от ощущения, что приподнятое настроение Чэда, как и его молодость, манеры, язычество, благодушие, уверенность в себе, граничащая с беззастенчивостью, и многое еще сознательно использовалось им, для достижения успеха. Что ж, на здоровье! Но Стрезера все это обволакивало плотной пеленой, сквозь которую – словно он был окутан по самое горло – до него вдруг дошло, что Чэд предлагает зайти за ним и «переправить» часов около пяти. «Переправить» – то есть переправиться на другой берег Сены, где жила мадам де Вионе. Они уже вышли из кафе – вышли, прежде чем Стрезер успел дать ответ. На улице он закурил, оттягивая время. Впрочем, он понимал, что это ни к чему. – Что она намерена со мной делать? – спросил он. – Вы что, боитесь ее? – мгновенно откликнулся Чэд. – О, безмерно! Разве не видно? – Право, ничего дурного она вам не сделает, – заявил Чэд. – Разве только расположит к себе. – Вот этого-то я и боюсь. – Ну, знаете, это нечестно по отношению ко мне. |
