– Вот этого-то я и боюсь.

– Ну, знаете, это нечестно по отношению ко мне.

Стрезер замялся:

– Зато честно по отношению к твоей матушке.

– О, так вы ее боитесь?

– Едва ли меньше или, пожалуй, даже больше. И эта дама против твоего возвращения вопреки твоим интересам? – продолжал Стрезер.

– Не совсем. К тому же здесь она их очень блюдет.

– Интересно, в чем она – здесь – их себе представляет?

– В хороших отношениях.

– И каковы же эти хорошие отношения?

– Вот в этом вам и предстоит разобраться, как только вы, о чем я вас умоляю, посетите ее дом.

Стрезер устремил на него грустный взгляд, который, без сомнения, вряд ли был вызван лишь перспективой еще в чем-то «разобраться».

– Так насколько они хороши?

– О, невыразимо хороши.

Стрезер вновь осекся, однако ненадолго. Пусть так, превосходно: теперь он может всем рискнуть!

– Прости, но мне все-таки нужно – я уже пытался объяснить, – нужно знать, на каком я свете. Она что, из разряда дурных женщин?

– Дурных? – повторил Чэд, однако голос не выдавал негодования. – Это подразумевается?

– При столь хороших отношениях… – Стрезер почувствовал себя неловко: в горле застрял глупый смешок. До чего неприятно, что он вынужден говорить так. О чем, собственно, они толкуют? Стрезер отвел от Чэда взгляд и посмотрел вокруг. Что-то в глубине души возвращало его назад, но он не знал, как повернуть разговор. Те два-три хода, которые пришли на ум, а в особенности один из них, даже если отбросить щепетильность, были чересчур безобразны. Тем не менее он все же нашелся наконец: – Скажи, в ее жизни все безупречно?

И тут же, произнеся эти слова, ужаснулся их высокопарности, их педантизму; ужаснулся настолько, что почувствовал благодарность к Чэду: он сумел их правильно воспринять. Ответ молодого человека коснулся самой сути и прозвучал достаточно учтиво:

– Абсолютно безупречно. Ее жизнь прекрасна! Allez donc voir!

Эти заключительные фразы, при всей их доверительности и непринужденности, были сказаны так непререкаемо, что Стрезер даже не нашел нужных слов, чтобы выразить согласие. На этом наши друзья расстались, договорившись прежде, что Чэд зайдет за Стрезером без четверти пять.

– У меня деловая встреча, но вы, не сомневаюсь, не станете мне пенять, если я оставлю своего друга на ваше попечение. Вам будет с ним необычайно интересно. Что же касается мадам де Вионе, – обратился он к Стрезеру, – то не тревожьтесь. Смею заверить, с нею вы будете чувствовать себя вполне свободно.

И он оставил их вдвоем, предоставляя краснеть или не краснеть, как уж они сумеют, от подобных ручательств, и в первые несколько мгновений Стрезер вовсе не был уверен, что мадам де Вионе удалось избежать смущения. Сам он, к своему удивлению, смущения не испытывал; правда, к этому времени он уже мнил себя прожженным парижанином. Принимавшая его в своей гостиной дама занимала бельэтаж на рю де Бельшас в старинном доме, куда попадали, миновав старинный чистый двор. Двор этот представлял собою большую неогороженную площадку, проходя которой наш друг открыл для себя прелесть в привычке к уединению, покой вынужденных пауз, достоинство дистанций и поступков; дом, каким он представился его смятенным чувствам, был строением в высоком, но уютном стиле былых времен, и старый Париж, который он повсюду искал – то живо радуясь ему, то еще сильнее печалясь его отсутствию, – заявлял о себе неистребимым блеском широких навощенных лестниц и boiseries, медальонами, лепными украшениями, зеркалами, свободными пространствами в дымчато-белой гостиной, куда его провели.