– Что я могу? – произнес он наконец. – Разве только выслушать вас, как обещал Чэдвику.

– Ах, я прошу вас вовсе не о том, что имел в виду мистер Ньюсем, – быстро обронила она. По ее тону он понял: она решилась идти на все. – У меня самой есть о чем побеседовать с вами, и совсем о другом.

От ее слов – хотя бедному Стрезеру и стало от них не по себе – он почувствовал радостный трепет: его смелые представления о ней подтвердились.

– Да, – согласился он вполне дружески, – я сразу подумал, что у вас возникли свои мысли.

Казалось, она все еще смотрит на него снизу вверх, но теперь уже более спокойным взглядом.

– Я поняла, что вы так подумали… и это помогло им возникнуть. Вот видите, – добавила она, – все же необходим общий язык.

– Но, по-моему, я решительно вас не удовлетворяю. Да и как? Мне не понятно, чего вы от меня ждете.

– Вам и нет нужды понимать – достаточно помнить. Всего лишь ощущать, что я доверяю вам… и не из каких-то особых соображений. Просто, – и она улыбнулась своей чарующей улыбкой, – я рассчитываю на вашу любезность.

Стрезер надолго замолчал, и они по-прежнему сидели лицом к лицу, пожалуй, все такие же настороженные, пока бедная леди не сделала решительный шаг. Для Стрезера она теперь стала «бедная леди»; у нее явно были затруднения, и, судя по той просьбе, какую она ему высказала, затруднения серьезные. Но чем он мог ей помочь? Ее затруднения возникли не по его вине; он тут был ни при чем. Однако по мановению ее руки эта встреча каким-то образом связала их друг с другом. И эта связь усугублялась массой вещей, строго говоря не имевших к ней отношения и из нее не вытекавших, – усугублялась самой атмосферой, царившей в высокой, холодной, изящной гостиной, где они сидели, тем, что происходило вовне: клацаньем, доносившимся из внутреннего дворика, обстановкой эпохи Первой империи и семейными реликвиями в чопорных шкафах – всем, что было столь же далеким, сколь перечисленное выше, и столь же близким, как ее намертво стиснутые кисти рук на коленях, как взгляд, особенно искренний в минуты, когда глаза особенно сосредоточенно глядели в одну точку.

– Вы ждете от меня, разумеется, чего-то куда более значительного.

– О, это тоже весьма значительно звучит! – рассмеялась она в ответ.

Он чуть было не сказал ей, что она, выражаясь словами мисс Бэррес, бесподобна, но удержался и произнес нечто совсем иное:

– Так о чем же, по мысли Чэда, вам нужно со мной потолковать?

– Ах, у него те же мысли, что у всех мужчин, – переложить бремя усилий на женщину.

– На женщину?… – медленно повторил Стрезер.

– Да, на женщину, к которой расположен… и тем тяжелее бремя, чем сильнее расположен. Чтобы, отводя от него беду, она тем сильнее старалась, чем сильнее к нему расположена.

Стрезер следовал за ходом ее мысли, но вдруг резко свернул на свое:

– И насколько сильно вы к нему расположены?

– Ровно настолько, насколько требуется… чтобы взять разговор с вами на себя. – И тут же быстро ушла в сторону: – Знаете, я все эти дни трепещу от страха: словно от того, что вы обо мне подумаете, устоят или рухнут наши добрые с ним отношения. У меня даже и сейчас, – продолжала она в своей пленительной манере, – дух захватывает… и я, право, призываю всю свою храбрость… в надежде, что вы не скажете обо мне: какая несносная особа.