— Не уважаешь ты женщин, Федор.

— Не уважаю, — согласился водитель–философ, — но люблю за их прелести… Куда везти–то, Сергей Иванович? Как обычно?

— К озерам.

Купрейчик демонстративно взглянул на часы: проверил, успеет ли вернуться. Он работал строго от восьми до половины шестого. И это прощал ему Певунов. До озер было километров тридцать, и все оставшееся время они ехали молча. Купрейчик молчанием маялся, пытался заговаривать, но Певунов делал вид, что задремал.

Он и впрямь погрузился в призрачную тину воспоминаний. В голове перемешивались обрывки мыслей, вдруг всплыл из памяти бравый капитан Кисунько. Певунов не сдержался, гулко хохотнул, отчего Купрейчик чуть не вильнул в кювет.

Через несколько дней после знакомства с Ларисой это было. Капитан ввалился к нему в кабинет возбужденный и капризный, с порога заорал, что женится, и тут же попытался его обнять, но Сергей Иванович отстранил дальнего родственника, уж слишком обильную смесь шашлыка, наливок и одеколона тот нес впереди себя, точно щит.

— Погоди! Чего ты вякнул про женитьбу? На ком женишься?

— На ком?! — завопил капитан с такой звонкоголосой яростью ликования, что Певунов усомнился в здравости его рассудка. — На ком?! И ты спрашиваешь? Дорогой мой, да ведь ты меня, можно сказать, сам сосватал.

Певунов строго спросил:

— Иван Сидорович, тебя многие видели, как ты сюда шел?

Кисунько понимающе, счастливо заухал.

— Все видели. И меня, и невесту. Понял? Не один я пришел к тебе — счастье мое за дверью!

Певунов не успел его остановить, Кисунько рванулся к двери и зычным командирским голосом гаркнул: «Входи, родная!» В кабинете тут же возникла официантка Рая с огромной спортивной сумкой в руке. Капитан чинно взял ее под локоток, подвел к Певунову. Вид у Раи был такой, словно она собралась на луну.

— Ну? — сказал Певунов. — И что дальше?

Кисунько приказал: «Доставай!» Рая под взглядом Певунова замешкалась, жених отобрал у нее сумку и выудил из ее недр бутылку шампанского и желтую, приплюснутую с одного бока дыню.

— Все, Сергей Иванович! Кончилась моя воля, пропади она пропадом!

С грустью смотрел на него Певунов. Ваню он понял еще в тот угарный вечер и полюбил его. Это был бесшабашный и беззащитный человек. Но помочь ему было нельзя. И Рая ни в чем не виновата. К ней привалило счастье, которое она ни у кого не отняла. Да и кто он такой, чтобы судить. Разве его собственная, далеко не так скороспело созданная семья не карточный домик, прочный лишь до тех пор, пока в него не ткнуть пальцем?

— Дети мои! — сказал он весело. — Возможно, в вашей жизни будут разочарования, они у всех бывают. Возможно… Но сейчас у вас светлые дни, и дай бог, чтобы они почаще повторялись.

Вспыхнувшая от приветливых слов официантка Рая смотрела на своего жениха, сосредоточенно сворачивающего голову бутылке, и Певунов поразился выражению ее лица. Сама нежность, какой она снится мужчинам в томительных снах, стремительными лучами пролилась из ее глаз на стриженый Ванин затылок… Пожалуй, можно лишь позавидовать мужчине, на которого женщина смотрит с таким обожанием. Но сердце Певунова, увы, было глухо к чужому счастью.

Поначалу встречи с Ларисой давали ему радость, какую, вероятно, испытывает хищник, пожирающий свежую добычу. Он попал под обаяние ее детских, невнятных речей. Если она не играла роль искушенной и всесведующей девицы — это был ангел. Малость, конечно, сбившийся с пути. Лариса не была бабочкой–однодневкой, как ни странно, жизнь, которую она вела, была вполне осмысленна и имела определенную цель; беда в том, что в любую секунду, по первому капризу она была готова уклониться с правильного пути и лихо поставить на кон собственную судьбу.