Тимошенко, почуяв, что личная тема себя исчерпала, с облегчением перевел разговор на строительство нового, суперсовременного торгового комплекса за чертой города, которое замораживалось третий раз за пятилетку. Предполагалось, комплекс вступит в строй два года назад, но по сей день не был завершен нулевой цикл. Какой–то злой рок управлял строительством. Ныне комплекс–сирота опять заброшен по случаю предстоящих международных фестивалей. Пришел черед позлорадствовать Певунову.

— Много сил уходит на то, чтобы нравственность блюсти. Где уж тут магазины строить. Не до них.

Тимошенко приоткрыл губы в улыбке.

— На рыбалку уж теперь не ездишь?

— Хочешь, съездим?

— Созвонимся.

Прощались по–приятельски, но все–таки Тимошенко, пожимая руку, косился в сторону.

Из вестибюля Певунов позвонил на работу, у Зины узнал, что там все в порядке. Передал, что задерживается и вряд ли сегодня появится в конторе.

Машина ждала у подъезда. Водитель Федя Купрейчик, сорокалетний холостяк и карточный шулер, читал газету «Известия».

— Куда? — спросил.

— Давай! — Певунов махнул рукой в сторону моря.

Федя ничего больше не уточнял, медленно покатил по набережной.

— Что нового в газетах пишут?

— Чего там нового, — Федя сунул в зубы сигарету, отпустил руль и прикурил. Сто раз просил его Певунов не бросать руль на ходу — бесполезно. Федя Купрейчик обладал счастливым свойством воспринимать замечания как поощрения. — Ничего нового, Сергей Иванович. Оскорбляют все, кому не лень, а мы не чешемся. Вот что я скажу, Сергей Иванович, чувство национального достоинства нами утрачено.

— Ну уж!

— А чего ну уж… Нам по харе, а мы экономическую помощь. Помощь–то примут, и нам снова по харе. Мы утремся — и опять помощь. Сектантство это, Сергей Иванович, вот что я скажу. Чистой воды сектантство.

Певунов не увольнял Федю Купрейчика исключительно за его склонность к философствованию. А уволить было за что. Начать с того, что Купрейчик считал казенную машину своей собственностью и, бывало, исчезал вместе с ней на день, на два, на три, а вернувшись на службу, давал самые невразумительные и издевательские объяснения. Но на мир Купрейчик смотрел независимым взглядом, и временами Сергей Иванович испытывал к нему почти родственные чувства.

— Послушай, Федор, а почему все же ты до сих пор не женился?

Федор поперхнулся дымом и чуть не завалил машину на обочину.

— На ком жениться, Сергей Иванович, господь с вами?!

— На женщине, Федя, на ком же еще?

— Не хочется мне вас обижать, Сергей Иванович, а только чудно вы об этом рассуждаете. Да кто сейчас женится, колуном по затылку трахнутые, одни они.

Певунов тоже задымил.

— Почему же трахнутые?

Федя ловко увернулся от проскочившего на большой скорости «МАЗа».

— При общем распущении нравов жениться просто смешно. Вы возьмите нынешнюю женщину. Она кто? Может, она верная подруга и поддержка усталому мужчине в его героическом труде? Или она заботливая мать и добрая хранительница домашнего очага? Увы, нет! — Купрейчик сделал эффектную паузу. — Всего–навсего она хищница, срывающая цветы удовольствия. Так–то… А почему это произошло? Вы знаете?

— Не знаю. Откуда мне.

— Потому что уравняли ее с мужчиной в правах, а что с этим делать, она не знает. Да вот вам такой пример, чтобы понятней было. Посади ты дурака на престол, нацепи на него корону и скажи ему: правь! Что сделает дурак первым делом? А? Нажрется до пуза, нальет бельмы винищем и начнет изгаляться. И не по злобе даже, а лишь по своему невежеству.