После сытного обеда он задремал в гостиной в кресле, уронив на колени свежий номер «Правды». Опять в полусне посетила его покойная бабушка. Она стояла за креслом и щекотала пальчиками его затылок. «Чего тебе, бабуля? — спросил Певунов, не оборачиваясь. — Что ты все ходишь и ходишь? Не лежится тебе спокойно?» Чудным сквознячком донесся бабушкин тихий смех. «Упредить хочу, внучек. Счас звонок тебе раздастся, а ты трубочку–то не сымай, не сымай…»

И впрямь телефонный звонок пробудил Певунова. В трубке услышал близкий голос Ларисы и тряхнул головой, убеждая себя, что проснулся.

— Папочка, ты чем занимаешься?

— Читаю, — покосился на плотно притворенную дверь.

— Заканчивай чтение. Я по тебе соскучилась, звоню из автомата у твоего дома.

— Ты же собиралась на дачу?

— Расхотела, Выходи скорей, милый.

У Певунова во рту появился кислый привкус. Очередной Ларисин вывих настиг его, как удар колуна. Следовало немедленно ее урезонить, оказать какое–то сопротивление, повесить трубку. Певунов на это не решился. Чутко прислушиваясь к звукам из коридора, промямлил:

— Лариса, но как же так… мы не условливались… так сразу трудно…

— Боишься Дашуты, любимый? Крепка же твоя любовь. Ладно, жду тебя ровно шесть минут.

— А потом?

— А потом — суп с котом.

Уж он–то знал, какой это суп, и котов этих представлял ясно, молодых, стройных, с загребущими руками, нетерпеливых и развратных. Вот случай покончить разом. Все равно ему Ларису не удержать. Не шагнуть из осени обратно в лето. Точно в забытьи, он уже перебирал в шкафу чистые рубашки.

— Ты куда? — спросила Даша.

— Николаев звонил, — назвал первую вспомнившуюся фамилию, — просил заехать на полчаса. Дело какое–то у него срочное.

Он боялся взглянуть на жену и все–таки не удержался, взглянул и увидел перекошенное лицо, вмиг опухшие, покрасневшие подглазья.

— Что ты, что ты, Даша! Через час я буду.

— Не будешь! — с жуткой уверенностью произнесла жена. — Пропал ты, Сергей, и я через тебя пропала. Ух как я тебя ненавижу! Хоть бы ты сдох, пес!

— Ты желаешь мне смерти?

— Я желаю тебе испытать то же, что я испытала.

Певунов кивнул и, не переодев рубашку, вышел.

Лариса его ждала, картинно опершись на открытую дверцу такси, и курила. Вся улица могла наблюдать, как Певунов к ней приблизился, как она его поцеловала в щеку и как они вместе втиснулись на заднее сиденье. Лариса буркнула что–то таксисту.

— Куда? — переспросил не водитель, а Певунов.

— В горы, любимый, в горы!

— Туда в один конец полтора часа.

— Хотя бы и сутки. Главное, мы наконец вместе.

Лариса стреляла глазищами, как прожекторами, была взбудоражена и несчастна.

— Ты не рад, мой хороший? Сердечко — тук–тук. Боишься, да? Дашута тебе по тыквочке — бум–бум. Бо–ольно! Ой!

Певунов смирился. Ее присутствие действовало на него подобно наркотику. Он не вникал в слова, умиленно слушал переливы ее голоса, звучащие для него одного. Будь что будет. Расплата — потом. Действительно, что тебе надо, старик? Рядом счастье твое синеокое — хохочет, ерзает, прижимается, щиплет за бок, тормошит, — о, дитя грешное, неразумное!

По городу ехали медленно, улицы были полны гуляющих. Попадались и пьяненькие — черт их не брал. Какой–то пожилой ханурик вымахнул из–за угла прямо под колеса и повис на капоте.