– И не говори, брат, но выбора-то совсем нет. – Я запахнулся в мокрую плащ-палатку, но не по-сентябрьски ледяной дождь, казалось, выстудил меня насквозь.

– Ну да, попадалово.

Негромко перебрасываясь отрывистыми фразами, мы шли с напарником мимо замерших в ночном оцепенении многочисленных домишек старой постройки, прилепившихся еще со времени основания города к территории Речного порта. По велению судьбы и многомудрого начальства сегодня нас выставили патрулировать улицу Заводскую, что уже больше века под разными названиями отделяла чопорный центр города от шумного, воняющего нефтью и сырой деловой древесиной Речного порта. Что мы тут делали и кого пугали своим жалким мокрым видом, мы так и не поняли. Когда мы добрались до участка поста, многочисленные сотрудники местных предприятий уже покинули этот промышленный район. Жильцы нескольких жилых домов, разбросанных на этой промышленной площадке, в этот вечер предпочли сидеть дома, слушая из-за плотно закрытых рам завывание ветра, дующего с реки.

– Что, с Ленкой не помирился? – спросил я напарника, когда мы заскочили сушиться в помещение единственного на этой улице гастронома.

– Нет, не звонит, не пишет.

– И в чем дело?

– Замуж хочет.

– За кого?

Димин взгляд подсказал мне единственно-правильный ответ.

– А ты что?

– Слушай, мне двадцать пять лет. Зарплата нищенская, образования нет, живу с мамой, балбес балбесом. Какой из меня муж?

– Просто встречаться дальше она не согласна?

– Нет, говорит, что это потеря ее времени. Или-или. А у тебя с твоей как?

– Дим, с какой моей?

– Ну с этой, Настя которая.

– Брат, я Настю приютил, потому что ее из общежития выгнали, а домой ехать она не хотела по личным причинам. Она у меня жила, пока ремонт был в общаге. Неделю назад съехала. Все, отношений больше нет. Мы с ней друзья. Если ей будет нужна помощь, я ей не откажу. Если она мне будет полезна, возможно, она мне поможет. Мы нормально расстались, но расстались. Так что моя квартира и постель пуста и холодна.

– Ладно, пошли, а то вон, местные алкаши при нас стесняются «бормотуху» взять.

Мы кивнули местной гопоте, напуганной появлением не виданных здесь ранее постовых, и вышли на улицу

К одиннадцати часам вечера мы с Ломовым вконец продрогли, окоченели и проголодались, и я поставил вопрос ребром. Абориген центра, Дима, пару минут поморщив лоб, сказал, что единственным местом, где в это время можно пожрать, но именно пожрать, является рабочая столовая Речного порта.

Огромный полутемный зал был стыл и мрачен. Я поковырялся в склизких, как сопли, макаронах и политом жиром или другим каким-то маргарином шницеле, колющем язык крупной сухарной панировкой, выпил еле теплый чай, и мы вышли из столовой в еще более мрачном настроении, чем были до этого. Как прожить оставшиеся до конца смены полтора часа, было совершенно непонятно.

– Дима, если мы пойдем к отделу медленно-медленно, гусиным шагом, мы как раз к часу ночи придем на базу.

– Предлагаешь выдвигаться прямо сейчас?

– Дима, если мы не будем двигаться поступательно и постоянно, я от этого ветра застыну, как статуй, и тебе придется меня волочь на себе.

– Ладно, пойдем потихонечку.

Подгоняемые порывами ветра от реки, мы шли в сторону остановки электрички «Река – Центральная», мимо мрачных зданий старых особняков, со зловещими темными окнами многочисленных контор, единственным освещением которых были тусклые лампочки датчиков сигнализации. Неожиданно тишину этого спящего, замкнутого в себе мирка разрезал горький всхлип. Плакал определенно человек. Плакал очень горько и беспомощно.