Так было ровно до того момента, три недели назад, когда случайный разговор в лифте принес ей неожиданное утешение.

Джульетта вернулась из недельного отпуска, отлично сознавая, что персонал уже знает о ее недавней потере. Пирс, ее верный заместитель, неуверенно предложил Джульетте объятия вдобавок к традиционному прикосновению щекой к щеке, и она видела сочувствие в глазах коллег, которые в тот день пришли на утреннее собрание редакции. Но к середине дня ее начало знобить, и она решила выйти на прогулку, чтобы успокоить нервы. Джульетта понимала, что это совершенно на нее не похоже, но она нуждалась в свободном пространстве, чтобы поразмышлять. А вернувшись, торопясь к лифту, двери которого уже закрывались, она заметила в нем Анну Браун, симпатичную девушку с ресепшена, которая смотрела на нее с состраданием.

– Благодарю, – выдохнула она, когда лифт начал подъем. – Анна, если не ошибаюсь?

Девушка кивнула и тут же протянула ей ладонь:

– Да. Анна Браун. Я работаю в приемной.

У нее был милый акцент, который Джульетта тут же опознала. Корнуолльский.

После второго развода она сняла дом у обрыва с видом на море неподалеку от Пэдстоу, где четыре месяца зализывала раны, бездельничая и каждый день прогуливаясь к местной деревеньке, чтобы купить газеты и необходимые мелочи. Она помнила тот успокаивающий эффект, который оказывали на нее разговоры с новыми соседями, и мягкий, певучий тон их речи, похожий на движение морских волн.

– Я знаю, кто вы, – ответила Джульетта, и ее улыбка начала угасать вместе с разговором.

А затем Анна Браун сказала:

– Простите, но мне действительно очень жаль, что ваша мама умерла.

За все то время, которое прошло после возвращения Джульетты из отпуска по семейным обстоятельствам, эта молодая женщина стала первой, кто прямо сказал о ее потере. Джульетта в изумлении покачала головой:

– Благодарю. Мы не были близки.

Для другого человека такая краткость стала бы предупреждающим сигналом. Но не для Анны.

– Я понимаю. Я тоже не близка со своей. И все же мама есть мама.

Это было самое обычное замечание, но в том лифте в тот день молодая женщина заговорила с Джульеттой Эванс так, как мало кто в ее жизни решался заговорить. И она поняла, что боль, давящая на нее, была на самом деле виной: она хотела тосковать по той, кто не сделал ничего, чтобы это заслужить. Слова секретарши с ресепшена наконец позволили ей горевать вопреки тому, что ее мать не была этого достойна.

А потому, когда команда топ-менеджеров дала зеленый свет программе ворк-шедоуинга в компании, Джульетта вспомнила доброту Анны и с личным интересом взялась за ее назначение. Теперь, глядя на лист совмещений, лежащий на ее столе в ожидании последних правок и подписи, она остановила палец на паре имен: Бен Мак-Ара и Анна Браун. Улыбнувшись, она откинулась на спинку своего дорогого директорского кресла из белой кожи. Как она и говорила, результат совмещения был идеален.

И это была совершенно иная проблема. Несмотря на то что она несколько месяцев восхищалась красавцем журналистом, сидя в безопасности и анонимности за стойкой ресепшена, она не обменялась с ним и пятью словами. И, даже когда он желал ей доброго утра, что случалось очень редко, неловкость и робость едва позволяли ей ответить прежде, чем он уйдет. Она не могла объяснить себе собственную реакцию. Обычно она уверенно держалась с мужчинами, разве что чуть смущенно (впрочем, так она реагировала на всех новых людей). Около двух лет назад у Анны были долговременные, как она считала, отношения с молодым архитектором Томом, пока он не оставил ее ради работы в Нью-Йорке.