Монах умер в тысяча пятьсот пятьдесят шестом году, спустя двадцать восемь лет после переезда на остров — по крайней мере, в тот год его видели в последний раз.
— Не поняла… — растерялась Реми.
— В ноябре тысяча пятьсот пятьдесят шестого Орисага собрал всех коллег, последователей и объявил, что якобы нашел в джунглях священное место, — начал объяснять Маркотт. — Где именно, он не уточнял. Сказал, собирается отыскать… Что же он хотел отыскать? — Историк умолк, задумчиво постукивая себя пальцем по нижней губе. — А! Вспомнил! Нечто вроде «семи пещер» или «мира семи пещер». Суть ясна, да? Словом, Орисага ушел в джунгли и не вернулся. Насколько я понимаю, люди считали, что он немного не в себе.
— Бывает, — ответил Сэм. — Так он ушел в джунгли и просто сгинул?
Маркотт кивнул.
— С тех пор его не видели. Понимаю, звучит по-театральному зловеще. И в нынешние дни люди пропадают, а пятьсот лет назад такое, наверное, случалось сплошь и рядом. Джунгли беспощадны даже к опытным путешественникам вроде Орисаги. — Историк грустно улыбнулся. — Вот рассказываю о нем и все больше жалею, что не уделил этой истории хотя бы несколько страниц. Ну, ничего не поделаешь…
— У вас, наверное, не сохранились материалы по Орисаге? — сказала Реми.
— Нет, к сожалению. Но могу предложить нечто лучшее — я отведу вас к своему источнику информации. Если он еще жив, конечно.
Следуя по пятам за стареньким двадцатилетним «БМВ» Маркотта, Фарго приехали в Пладжу, один из жилых районов Палембанга. Асфальта здесь не было, повсюду высились крытые гофрированной жестью некрашеные деревянные строения с москитными сетками на окнах; площадь жилищ не превышала шестисот квадратных футов. Дополняли пейзаж жалкие огородики да маленькие загоны с козами и курами.
Наконец Маркотт остановился у одного из домов. Следом притормозили Сэм и Реми.
— По-английски он не говорит, — предупредил историк. — Ему уже за девяносто, так что особенно не надейтесь…
— А с кем встречаемся-то?
— Простите, виноват. С Думади Орисагой. У Хавьера осталось десять детей от местной жительницы. Думади его прямой потомок.
— Но… он ведь был монахом, — недоуменно пробормотала Реми.
— Был. Только в один прекрасный день отрекся от прежних обетов, в том числе, полагаю, и от обета безбрачия.
— Может быть, из-за чересчур сурового испытания Церковью? — предположил Сэм.
Вслед за Маркоттом они направились по дорожке к видавшей виды сетчатой двери. Когда историк в четвертый раз постучал по косяку, из глубин дома, шаркая ногами, вышел старик в белой майке, ростом примерно в пять футов. В его лице преобладали индонезийские черты, испанская кровь едва угадывалась.
Маркотт что-то сказал Думади по-индонезийски, а может, на диалекте. Старик с улыбкой закивал и открыл нежданным гостям дверь. Внутреннее пространство дома было разделено на три части. В гостиной, размером двадцать на двадцать футов, стояли четыре садовых стула из пластика; журнальным столиком служила картонная коробка. В боковых комнатах располагались спальня с ванной и кухня. Думади жестом предложил всем сесть.
Историк выступал в роли переводчика: он представил индонезийцу супругов Фарго и объяснил, что они собирают сведения об Орисаге. Думади что-то ответил.
— Он спрашивает, почему вы интересуетесь Орисагой, — сказал Маркотт. — Тут всегда держат ухо востро, когда дело касается семьи, даже спустя пятьсот лет. Индонезийцы с молоком матери впитывают уважение к предкам.
Сэм и Реми нерешительно переглянулись. |