|
Ты засмеялся и сказал, что на такой вопрос невозможно ответить. Люблю, и все. Так ли? А вообрази, что я сейчас была бы... ну, скажем, как Настя Звонарева. Тебе смешно? – Ольга очень ясно увидела его снисходительную ласковую улыбку. – Да, пожалуй, если бы я рассказала тебе о Насте и сравнила себя с ней, ты бы наверняка рассмеялся и сказал, что это невозможно. А ведь это не так уж невероятно... Я рассказывала тебе всю эту историю. Ты внимательно слушал и очень сочувствовал мне. Но ты так ничего и не понял. Ты отдал дань моему мужеству, моей настойчивости и целеустремленности, наверно, я даже выросла в твоих глазах – ведь ты неглупый человек, ты не можешь не оцепить таких вещей, и ты считаешь, что такое поведение делает мне честь и очень хорошо, что именно так все и получилось. Но знаешь ли ты, как трудно мне было уехать, чего это стоило мне? Все-таки – почему ты любишь меня? А представь на минутку, что мне так же не удалось бы уехать из деревни... как Насте, например. А ведь мы с ней были очень похожи... Читали одни и те же книги, мечтали об одном и том же, и она была ничуть не глупее меня, и так же хорошо училась, и мальчишки бегали за ней точно так же, как и за мной, – она была очень недурна собой, когда ей было шестнадцать... Еще немного воображения, Юра... Ведь могло все быть наоборот – могла уехать она, а я остаться в деревне, и, может быть, Настя вот так же пришла бы ко мне, а я встречала бы ее в полутемной комнате, и на мне были бы рваные шерстяные носки и грязные галоши...»
Дождь кончился, но в небе угадывались тяжелые черные облака, налитые влагой. Ольга вышла на крыльцо. Давно спала невидимая в темноте деревня. Далеко на горизонте чиркнула по небу беззвучная молния. И вдруг вспомнила Ольга: гроза застала ее с матерью в поле, ей было тогда лет пять или шесть, и она очень испугалась, мать подхватила ее на руки и побежала к только что поставленному стогу. Над головой разрывалось на части небо, били по земле тяжелые струи воды, беспрерывно сверкало синее пламя молний, и от яркого света их не защищали плотно закрытые веки, и Ольга крепко обхватила руками шею матери и спрятала лицо у нее на груди, а мать успокаивала ее, говорила прямо в ухо что-то ласковое. И свершилось чудо – тихий голос матери заглушил жуткое грохотание неба, и хотя еще долго бесновалась гроза, Ольге уже не было страшно под надежной защитой теплого материнского тела, сладко пахнущего потом и сеном... Гроза с широким глухим гулом укатилась за Ишим, выглянуло солнце, но дождь продолжал идти, и крупные быстрые капли его были похожи на маленькие серебряные молнии, веселые и нестрашные. Мать смеялась, целовала Ольгу, ласково приговаривала: – Ах ты моя глупышечка, кровиночка, лапочка... Да чего же ты испугалась? Я же рядом с тобой, чего бояться? И мать качала ее на руках, и Ольга вспомнила сейчас ее лицо – молодое, красивое, смеющееся, и услышала ее голос, полный любви и ласки, и вспомнила, как пела мать, склонившись над ней: Ольга засмеялась и захлопала в ладоши – она решила, что мать специально для нее сочинила эту песенку, и требовала: – Мамка, еще спой... Ну, еще... Но мать опустила ее на землю и сказала: – А дальше я не знаю, доченька. Пойдем, дождь кончился. Смотри, какая радуга! И она показала Ольге на широкий изогнутый столб красного и желтого света. Ольге показалось, что этот столб совсем близко, и она потянула мать за руку: – Мама, подойдем поближе, посмотрим. Но мать не захотела идти, и Ольга расплакалась и не верила ей, что до радуги нельзя дойти – ведь она была недалеко, рядом с холмами, а на холмы Ольга уже ходила с ребятами... (Много лет спустя в темном зале кинотеатра Ольга снова услышала этот напев, только слова были другими: Но память только механически отметила, что она уже слышала этот напев – все. |
