Пока мы заканчиваем с мытьем, к нам заглядывает Мария, забирает нашу грязную одежду и оставляет выглаженные панталоны и нижние рубашки. Мы снова начинаем смеяться от восторга.

* * *

Сидеть негде, поэтому все стоят плотным полукругом на поляне, усыпанной цветами и окруженной деревьями. Уэбб пришел босиком. Он обходится без обуви с самого перехода через Биг-Блю. Его ступни стали жестче, чем лошадиные копыта, и насквозь пропитались грязью, но папа заставил его причесаться, а щеки у него до сих пор розовые от холодной воды из ручья. Мама постоянно латает дыры в его одежде, из-за чего он все больше и больше напоминает лоскутное одеяло. Как и все остальные: Уайатт, Уоррен, Уилл и папа. Они очень старались привести себя в порядок, это заметно, но долгий путь на всех оставил след.

Остальные семейства из нашего каравана тоже собрались здесь. Все в пыльной одежде, но с чистыми лицами. Эбботт, Джеб, Лидия и Адам, Элси и Гомер – все они улыбаются, будто я им родня. Даже мистер Колдуэлл пришел. Его седые волосы аккуратно разглажены над красным от солнца лбом, а Эмельда уже плачет. Горе и радость – сложные чувства. Любовь и потеря тоже, и я знаю, что слезы не всегда означают то, что кажется на первый взгляд. Я улыбаюсь, когда прохожу мимо нее, опираясь на мамину руку, и она улыбается мне в ответ дрожащими губами.

Нарцисса велела нам выйти в самую последнюю минуту. Она руководит торжеством точно так же, как руководила всем, что происходило сегодня. Папа тоже плачет, но смотрит он не на меня. Его взгляд устремлен на маму, одетую в лавандовое платье Нарциссы. Оно немного коротко ей в рукавах и узковато в плечах, но она вновь стала похожа на юную девушку. Ее волосы собраны на затылке, а спереди обрамляют лицо плавными волнами. Нарцисса дала нам обеим по букету белых цветов. Она сказала, что это тысячелистник. Такие же цветы растут по всей поляне.

Я стараюсь не смотреть на Джона. Я знаю, что он здесь и ждет меня. Уголком глаза я вижу, что он стоит рядом с пастором Кларком напротив всех гостей. Я боюсь, что если посмотрю на него, то не смогу держать себя в руках. Меня переполняют чувства, но я не хочу делиться ими ни с кем, кроме него. Я вдруг понимаю, почему он так скрытен, почему прячет все в себе. Потому что, если дать волю чувствам, они перестают тебе принадлежать. А я и так весь день плачу и чувствую себя потерянной.

Я решила не надевать зеленое платье. Мама сказала, что сегодня меня ждет новое начало, а когда я увидела желтое платье Нарциссы, то не смогла не улыбнуться. Желтое, как в день нашей первой встречи. Нельзя сказать, что оно роскошное, но ничего красивее я в жизни не носила. Пышная юбка немного коротковата, зато лиф с круглым вырезом сидит на мне идеально, а рукава по локоть, украшенные кружевом по краям, подходят к рукам любой длины. Все это время я берегла мокасины из оленьей кожи, которые купил мне Джон в Форт-Ларами, и вот теперь наконец они тоже на мне.

Пастор Кларк повязал на шею черный платок и надел красивый черный сюртук поверх потрепанных брюк. Но я не могу оторвать глаз от сапог Джона. Он так начистил их, что они блестят не хуже его черных волос, которые успели сильно отрасти. Джон пригладил их, и сзади они достают до воротника его новой рубашки, накрахмаленной и чистой, как и брюки. Он закатал рукава, открыв сильные предплечья, такие же смуглые, как шея, подбородок и переносица. Я смотрю куда угодно, только не ему в глаза, и лишь в последнее мгновение встречаюсь с ним взглядом.

Джон не улыбается. Даже не дышит. Но потом его грудь поднимается и опускается от глубокого вдоха и выдоха, и он смотрит на меня сияющими глазами. Я больше не чувствую себя потерянной и снова становлюсь собой. Уверенной в себе. Решительной. Твердой. Я улыбаюсь ему, как в день нашей первой встречи, когда я сидела на бочке посреди улицы в Сент-Джо. Я уже тогда все поняла.

– Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть, – произносит пастор Кларк, и я чувствую, как эти слова отзываются в глубине моей души.