На пятый день я просыпаюсь от раскатов грома. Небо затянуто черными тучами, такими плотными, что даже рассвет не может разогнать мрака. После выхода из Сент-Джо нас время от времени донимали моросящий дождь и короткие ливни, но надвигающаяся буря – это совсем другое. Вместо того чтобы отправиться в путь с рассветом, мы оставляем фургоны в кругу. Эбботт дает команду поглубже вбить колья, удерживающие животных и палатки, закрепить колеса повозок цепями и покрепче все привязать. Всех животных загоняют в центр круга: волы, лошади, мулы и прочий скот сбиваются в тесную кучу под мрачнеющим небом. Я стреноживаю Даму, ослов и мулов возле повозки Эбботта и успеваю спрятаться под нее, прежде чем небесные воды проливаются на прерию.

Дождь не капает, он льет стеной. Струи разрезают воздух и падают на землю, перемешивая грязь. Мы прячемся от стихии в палатках и повозках, которые не дают дождю лупить нас, но не могут защитить от влаги, просачивающейся через трещинки и просветы. Под повозкой Эбботта расползаются лужи, пока все земля у нас под ногами не превращается в жижу. Эбботт особенно не жалуется. Потому он мне и нравится. В этом они с Дженни похожи, хотя Эбботт за словом в карман не лезет и всегда готов рассказать какую-нибудь байку. Я слушаю его болтовню, убаюканный шумом дождя и вынужденным бездействием. Погода хоть и сырая, зато не ветреная. Такой ливень остается только переждать. Я уже начинаю дремать, когда Эбботт вдруг прерывает свой рассказ о встрече с черноногими в Орегоне – историю, которую я и так уже слышал.

– Что она творит? – спрашивает он, но я так устал, что мне все равно.

Я даже глаза не открываю. Мне мокро, но спать тоже хочется, к тому же в такой дождь мне не нужно беспокоиться о табуне: вряд ли кто-то может украсть животных или спугнуть. Я поставил их в кружок – мордами внутрь, хвостами наружу, – и мне лень даже приподнять шляпу, чтобы посмотреть, о чем там ворчит Эбботт.

– Чтоб мне провалиться! Я уж думал, что все на свете повидал, – бормочет он.

Я бы предпочел, чтобы Эбботт оставил свои замечания при себе. Я же знаю, что он пытается втянуть меня в разговор.

– Эта бесовка решила устроить стирку под дождем.

Мои веки распахиваются. Я не знаю, как догадался, что речь о Наоми, но уверен, что это она. Я приподнимаю край холстины и выглядываю наружу. Повозки семейства Мэй прицеплены к фургону Эбботта. Вчера вечером они последними встроились в круг, соединив хвост с головой каравана.

Наоми Мэй вынесла два ведра со стиральной доской и теперь энергично трет белье, сжимая в правой руке кусок мыла. Ее тонкое платье промокло насквозь, а на голове у нее шляпа Уэбба вместо собственной. Наоми невозмутимо обрабатывает одежду всего семейства. Не тратя времени на полоскание, она просто перекидывает намыленные вещи через цепь между повозками, позволяя ливню сделать все за нее.

– Аака'а, – тихо выдыхаю я и выбираюсь под проливной дождь.

Мгновенно промокнув до нитки, я иду к ней, придерживая край шляпы, с которой стекает вода. Про себя я повторяю, что могло быть и хуже. Ветра нет, только тяжесть падающего с неба дождя, но и без ветра приятного мало.

– Так и умереть недолго, – рявкаю я, приблизившись к Наоми и расправляя у нее над головой свой промокший плащ, чтобы хоть немного защитить ее от дождя.

– Я никогда не болею, – кричит она в ответ, продолжая тереть белье.

– Не говорите так. Тому, кто говорит «никогда», жизнь спешит доказать обратное. – Дженни постоянно повторяет эту пословицу.

Но Наоми Мэй лишь качает головой.