Наоми бросает на меня взгляд, который я не могу расшифровать, одновременно любопытный и осторожный, как будто она силится понять, кто я такой и какое место занимаю. Она уже смотрела на меня так. Я снова хватаюсь за упряжь мулов, и на этот раз Колдуэлл не спорит, только поджимает губы и ослабляет поводья. Я без особого труда заманиваю мулов в реку, показывая, что мне от них нужно, и очень скоро и фургон, и животные, и их владельцы оказываются на противоположном берегу. Мистер Колдуэлл не благодарит меня, зато Эмельда принимает мою помощь и спускается с повозки, вцепившись в мою руку.

Пятьдесят фургонов и более двух сотен путешественников благополучно переправляются через Биг-Блю и, несмотря на усталость и промокшую одежду, начинают разбивать лагерь на другой стороне. Мы не единственные, кто встал на ночлег у реки, и далеко не последние. К ночи по берегам вспыхивают яркие точки костров, словно угольки в чернильной темноте. Каждый караван строит собственный круг и выставляет дозорных, чтобы следить за скотом, хотя уже начинается ругань из-за разбредающихся животных и чьих-то попыток их присвоить. Канзы, которые днем работали на переправе, заявляются в наш лагерь и требуют еды. Переселенцы спешат их накормить. Наслушавшись историй о нападениях кровожадных индейцев, они охотно делятся припасами. Канзы поглядывают на меня с подозрением, не понимая, кто я такой.

– Вы не похожи на них.

Наоми Мэй вручает мне миску с чем-то, что пахнет солониной и земляными каштанами. Может, я случайно произнес свою последнюю мысль вслух? Я настолько удивлен, что принимаю угощение из ее рук, хотя уже ужинал. Мне выпало первым стоять в дозоре, но травы много, и животные не пытаются отойти далеко от фургонов.

– На кого? – бормочу я.

– На всех индейцев, которых я видела.

Она пожимает плечами.

– И много вы видели индейцев?

Наоми не опускает взгляд, хотя я и пытаюсь ее смутить. Все по-честному. Она ведь тоже меня смущает.

– Несколько.

– Ну… есть много разных племен.

Я кладу в рот полную ложку жаркого. Оно оказывается довольно вкусным, так что я продолжаю есть, надеясь поскорее закончить, чтобы она забрала миску с ложкой и ушла.

– А вы из какого племени? – тихо спрашивает она, и я вздыхаю.

– Я вырос не в племени, – не выдерживаю я.

– Но вы не похожи на белых мужчин, которых я знаю.

– Неужели?

– Да. Вы очень аккуратный и чистоплотный.

Я фыркаю:

– Меня воспитала дотошная белая женщина. У всякой вещи было свое место. Даже у меня.

Наоми окидывает взглядом мое умытое лицо и закатанные рукава. Одежда у меня чистая, насколько это возможно, как и волосы. Я знаю, как заштопать там, где протерлось, и починить то, что порвалось, так что дырок на моих вещах не отыскать. Наоми расправляет юбку, как будто стыдится собственного внешнего вида. И зря. У нее три платья: розовое, голубое и желтое, все домотканые и незатейливые, но ей они идут.

– И где ваше место, мистер Лоури? – говорит она. От того, как напряженно звучит ее голос, у меня в груди все сжимается.

– Мэм? – переспрашиваю я, не сразу сообразив, о чем речь.

– Вы сказали, что у всякой вещи свое место.

– Сейчас мое место рядом с мулами, миссис Колдуэлл. – Я приподнимаю шляпу и обхожу Наоми, вручив ей пустую миску. Она увязывается следом.

– Я бы предпочла, чтобы вы называли меня мисс Мэй, если уж не Наоми.

– А где мистер Колдуэлл?

– Который из них?

– Тот, который сделал вас миссис, мэм.

Мой голос звучит натянуто, и мне становится неловко. Я знаю, что она вдова, но мне неизвестны обстоятельства, при которых она ею стала.