– Да, да, – сказал он. – Очень жаль, несомненно. Но мы, кажется, имеем дело кое с чем похуже царапины. Послушайте, Хаккетт. Мисс Стэнтон… То, что рассказал Гагерн о проклятой кислоте, – правда?

– Боюсь, что да, – ответила Моника.

– Но кто же, во имя всего святого, захотел бы совершить покушение на вашу жизнь?

Наступило молчание; все смотрели на Монику. Моника испытала потрясение, увидев, как Курт Гагерн, стоявший за спинкой стула Фрэнсис Флер, наклонился и прижался губами к плечу жены.

– Говорю вам, это саботаж! – заявил мистер Хаккетт. Он выглядел спокойнее, и, как ни странно, у него был даже довольный вид. – Нечто подобное я и ожидал с тех пор, как мы начали снимать «Шпионов на море». Помните, что произошло в Голливуде, когда они снимали первый антинацистский фильм? Наша картина для них как кость в горле, помяните мои слова. Посмотрите, сколько у нас иностранцев! Их целые полчища! Должно быть, среди нас находятся сотни тайных агентов (не принимайте на свой счет, Курт). Им наша картина не по душе. И вот…

– И вот, – перебил его Говард Фиск, – они попытались ослепить и изуродовать девушку, которая не имеет к данному фильму никакого отношения!

– Вот именно.

– Но зачем?

– Чтобы мы вызвали полицию. Тогда съемки «Шпионов на море» поневоле прекратятся. Но я, ей-богу, намерен позаботиться о том, чтобы никакой полиции здесь не было!

– Но, мой дорогой Хаккетт, – принялся дружески увещевать его режиссер, – ваши доводы неразумны. Даже если вы обратитесь в полицию, съемки «Шпионов на море» не прекратятся.

– Не прекратятся?!

– Нет, да зачем им прекращаться? Мисс Стэнтон никак не связана с картиной. Присутствие полицейских здесь, в студийном павильоне, не остановит съемки фильма, который их не касается. А если ваш вымышленный саботажник пытался сорвать съемки «Шпионов на море», облив кого-то кислотой, почему он тогда не выбрал жертвой кого-то из исполнителей главных ролей?

Снова наступила тишина.

В ходе перепалки Уильям Картрайт не произнес ни слова. Вопреки запрету курить в павильоне, он набил свою шерлок-холмсовскую трубку и закурил. Однако его выходка осталась незамеченной.

– Все сводится к одному, – заявил Фиск, на некоторое время задумавшись. – Что бы ни случилось, вопрос заключается в следующем: зачем вредителю нападать на мисс Стэнтон? – Он огляделся по сторонам. – Ведь вы… не знаете никого, кто хотел бы… кто желал бы вам зла?

– Нет, клянусь!

– И до сегодняшнего дня вы никого из наших не видели?

– Нет.

Режиссер улыбнулся:

– А может, вам известна какая-нибудь государственная тайна или опасные сведения о ком-либо?

– Ничего подобного мне не известно.

Режиссер сделал шаг по направлению к ней. Монике показалось: если он положит руку ей на плечо и доверительно склонится над ней, она закричит. Бледно-голубые глаза Курта Гагерна тоже впились в нее; белки сверкали, когда на них падал свет. Монике показалось, что нервы ее распиливают пополам – медленно, с оттяжкой.

– Значит, ничего другого не остается. – Фиск пожал широкими плечами. – Уж слишком выходка мерзкая, чтобы считать ее чьей-то глупой шуткой. – Он взволнованно поправил очки-половинки. – Либо у нас орудует псих с криминальными наклонностями, либо, что кажется более вероятным, мисс Стэнтон позвали к декорации по ошибке, приняв за другое лицо.

– Нет, – сказал Уильям Картрайт.