|
- Когда я лежал здесь в горячке, они каждый вечер входили вон в ту дверь, из того покоя. Как наяву, видел я их у своей постели, синих, изрубленных. “Ендрусь, - стонали они, - дай на службу за упокой души усопших, ибо тяжкие терпим мы муки!” Говорю тебе, у меня волосы вставали дыбом, в доме от них даже серой пахло... На службу я уж дал, только бы это помогло им! На минуту воцарилось молчание. - А теперь про увоз, - продолжал Кмициц. - Никто тебе не мог сказать, что она мне жизнь спасла, когда за мною гналась шляхта, но потом велела пойти прочь и не показываться ей на глаза. Что же мне еще оставалось?! - Все равно татарский это обычай. - Ты, верно, не знаешь, что такое любовь и до какого отчаяния может дойти человек, когда потеряет то, что любил больше всего на свете. - Это я-то не знаю, что такое любовь? - в негодовании воскликнул Володыёвский. - Да с тех пор, как я начал носить саблю, я всегда был влюблен! Правда, subiectum <Предмет (лат.).> менялся, ибо никогда мне не платили взаимностью. Когда б не это, на свете не было б верней Троила, чем я. - Что это за любовь, коли subiectum менялся! - сказал Кмициц. - Тогда я расскажу тебе одну историю, которой сам был свидетелем. После того как началась война с Хмельницким, Богун, который теперь, после смерти Хмельницкого, пользуется у казаков самым большим почетом, похитил у Скшетуского девушку, которую тот любил больше жизни, княжну Курцевич. Вот это была любовь! Все войско плакало, глядя, как убивается Скшетуский. Лет двадцать с небольшим было ему, а борода у него вся побелела. А знаешь ли ты, что он сделал? - Откуда же мне знать? - В годину войны, когда отчизна была унижена и грозный Хмельницкий праздновал победу, он и не подумал пойти на поиски девушки. Страдания свои принес на алтарь богу и под начальством Иеремии сражался во всех битвах, а под Збаражем покрыл себя такой великой славою, что и теперь имя его все повторяют с уважением. Сравни же, милостивый пан, его поступок и свой, и ты поймешь разницу. Кмициц молчал, покусывая ус. - И бог вознаградил Скшетуского, - продолжал Володыёвский, - вернул ему девушку. Сразу же после битвы под Збаражем они поженились и уже троих детей родили, хотя он не перестал служить. А ты, чиня усобицу, помогал тем самым врагу и сам чуть не лишился жизни, не говоря уж о том, что дня два назад мог навсегда потерять невесту. - Как так? - садясь на постели, воскликнул Кмициц. - Что с ней случилось? - Ничего с ней не случилось, только нашелся кавалер, который просил у нее руки и желал взять ее в жены. Кмициц страшно побледнел, запавшие глаза его сверкнули гневом. Он хотел встать, даже на минуту сорвался с постели и крикнул: - Кто он, этот вражий сын? Христом-богом молю, говори! - Я! - ответил Володыёвский. - Ты? Ты? - в изумлении спрашивал Кмициц. - Как же так? - Да вот так. - Предатель! Это тебе так не пройдет!.. И она - Христом-богом молю, говори все! - она приняла твое предложение? - Наотрез отказала, не раздумывая. На минуту воцарилось молчание. Кмициц тяжело дышал, впившись глазами в Володыёвского. - Почему ты называешь меня предателем? - спросил тот у него. |
