Так, в трудах и заботах ещё неделя пролетела. Мы все припасы и утварь в ярангу перенесли, а Буза с Зыряном на охоту за оленем сходить сподобились. Но зря только ноги убили. Вернулись на другой день пустые:

— Олешек и след простыл, — буркнул на немой наш вопрос атаман, — куда-то снялись, хоть ягель сам под ноги стелется. Совсем животины зажрались.

— Непогода надвигается, — некстати разъяснил Нануй, — скоро хозяин, белый медведь на запах придёт.

— Вот и будешь с ним зимовать, — вмиг перебил Боженка, — а я уже вчера за волной парус видел.

Соврал плотник. За-ради собственного утешения соврал. За той волной как раз другая следовала, подходящая для осеннего раннего шторма. А тут и первый снег посыпал. Пока не густо, но за водой на болотце ходить уже не надо. Снежку за пологом зачерпнул, на жирник чугунок поставил и никаких забот, и тем более, что с вяленым мясом без проблем. Хорошо зажили, играючи, как первобытные тунгусы с побережья Ледовотого моря. Знать не скоро помрём, хоть надежду на Семейку либо на встречу с родичами Нануйки, которых по всему Северу нещадно напихано, скажем прямо, подрастеряли.

— Придётся зиму зимовать, как придётся, — заявил как-то Елисеюшка, сходивший до ветру в снегу по пояс, — а кто последний спасётся, хоть это вряд ли, пусть о нас в народе добрую память оставит, — и он, боюсь соврать, но с надеждой посмотрел на меня. — Знать бы куда, пешком пошёл, а так, сиди и жди пока не околеешь или на медвежий зуб попадёшь.

И правда, морозец раз от разу крепчает, а у нас одна кухлянка на всех, сработанная рукодельным Нануйкой из свежих шкур. Дня два сидели вокруг жирников, укрываясь чем попало, а через неделю Буза выгнал в чём были на мороз и заставил работать. Кто снег разгребал, кто коч на топливо раскидывал, а мы с Олешкой стёжки протаптывали до отхожих мест на каждого. И что интересно, как только заботы прибавилось, так и охота умирать сама собой пропала. К тому же, мы всем общим разумом додумались, что остальным членам экспедиции за край земли, если кто жив остался, вряд ли лучше нашего. И ничего нам другого не оставалось, как поверить в Счастливую звезду, Слепое провидение и собственную волю к жизни, если хотим встретить новую весну не на погосте. Словом, выживать надо было без огляда на постороннюю помощь!

А дичать мы начали ещё до разгара зимы. Шерстью, упаси бог, не обросли, но волосья на голове и по телу стали жёстче. Может, из-за отсутствия банного пригляда, но это вряд ли. Вон, рыба постоянно в воде прохлаждается, однако с головы до хвоста вся укрыта чешуёй, как недвижимый камень мохом. Так что ни при чём тут мыльный камень, а вернее всего, такой у нас наждак по телу от холода и тоски по родине.

Однако, обленились. Спали как убитые, пока бока не затекали, ели хоть и без хлеба, но вволю и всё скоромное, так что про посты и не вспоминали. Чай из багульника, что алеут заваривал, хлестали вёдрами и только что тюленьим жиром не запивали. Жирники с ворванью горят исправно, тепло, светло и мухи не кусают. Олешка Голый округлился словно хряк под осень на убоину. Да и все мы не отставали на дармовых харчах. Кухлянка одна на весь табор. До ветру в очередь ходили, да и то в припрыг по морозу. А в остальное время или завируху за ярангой слушали, или сказки Елисея Бузы вперемежку с Водянниковыми наставлениями по плотницкому делу. Зырян мог бы по воинскому уставу пройтись, но он не больно словоохотлив был. Скомандует отбой, руку на пищаль положит, так волей-неволей глаз прищуришь и в сон впадёшь. Правда, иногда и полковую песню затягивал под барабан из натянутой шкуры. Тогда уши не только вяли, но и в трубку скручивались. Нануй и вовсе молчит и что-то про себя думает. А нас с Олешкой так и вовсе в расчёт никто не берёт, словно немовлят новорождённых.