Я к этому времени и челобитные писать перестал. Не то чтобы утомился, а, видать, мозги тюленьим жиром заплыли. Не пошло лыко в строку, хоть ты пополам тресни! А может оно и лучше, что не писалось тогда по свежему следу. Спустя время дописывать сподручнее получилось. Может, где хронологию или место действия спутал, а не то и словесный оборот из другого времени ввернул, но зато всё складно получилось, как в церковном архиве.

А тогда так и жили: ели, спали да нужду справляли по своим отрубам. Правда, вскорости сообразили границы единодумных посиделок подальше от лагеря передвинуть. Буза сообразил, говорит, мол, наворотим дел вокруг жилища, так по весне и до берега не дойдём при таком навозном усердии у самого порога. Не сразу, но согласились, стали ноги разминать по большему кругу, тем более, что наст крепкий. Боженка салазки сварганил из деревянных запасов коча, катались как на Масленицу. По видимости, стали в детство впадать, обратный отсчёт годам пошёл. Веселились на всю ивановскую. Один Нануй горевал, на нас глядючи. А русскому человеку всё нипочём, пока жареный петух в темя не клюнет. А через время и клюнул. До боли клюнул.

— Медведь нас нашёл, — сказал в то утро алеут, залезая в ярангу после привычного обхода.

— Не беда, у нас пищаль всегда на взводе, — враз оживился Зырян.

— Так умка первым не полезет. Он подстерегать будет, — охладил пыл охотника Нункан и подытожил:- Мишка умный, задерёт тихо.

Это сообщение нас не испугало, но заставило задуматься. Мы стали реже отлучаться из яранги без надобности. Даже ручницу иногда прихватывали с собой для пущей смелости. Хотя она и мешала в самый ответственный момент, зато не позволяла долго рассиживаться на одном месте. А вот когда бдительность притупилась, и мы вновь рассупонились вокруг жирника, пропал наш Нануйка. Был человек, и нет инородца. Вышел утром из нашего убежища, а назад не вернулся. До вечера мы с огнестрелом и кольями бегали по округе, в голос призывая алеута вернуться в тепло и уют. Но когда наткнулись на кровавый след, когда увидели вмёрзший в сукровицу малахай Нануя, вот только тогда и вошли с горя в полный человечий разум, но медведя так и не выследили.

Трое суток искали хотя бы ошмётки от иноверца, чтобы похоронить по-людски, но так ничего и не сыскали. Съел медведь алеута до последней косточки, со всею одёжой съел, ничем не побрезговал животный гад и людоед.

— Раз он человека на зуб попробовал, — сказал на это Буза, — то теперь не успокоится, пока всех нас не порешит.

Сказал, как в воду глядел. Через пару дней, а то и более, кто же тут помнить будет, когда давно со счёту сбились, пропал безвестно дружок мой верный Олешка Голый. Выбежал с утра по малой и потерялся безвозвратно, ну, словно гулящая девка на сносях с моста в омут головой, даже круги по воде не пошли. То есть, от другана моего не то что красный след по насту, но даже и шапки не осталось. Вот так мы и осиротели. И по всем статьям, следующим должен быть я сам, как более свежий для зверского аппетита. А что пищаль или ножик? Тут хоть с мортиркой в поводу ходи на гулянье при нужде. Конец-то смертный один, раз судьба такой картой ложиться. Самой что ни на есть крестовой мастью. От меня и духом замогильным порой подванивать стало, как говорил Ивашка Зырян, укладывая меня сбоку от общих нар.

А от чего страх обуял? Ведь не на пустом месте он нас под себя подмял. Если бы в своих краях, то где наша не пропадала? Тут и рубаху на плечах рвать ни к чему! Навались косолапые всем стадом, так бочонок с порохом на огонёк — и дело с концом. Уже не зверьё наши косточки по отдельности обгладывать бы сподобились, а вместе с шалашиком разлетелось на мелкие куски в разные стороны не хуже птиц, одна ямина вместо стойбища на земле образовалась бы.