Мамочка, у тебя слезы на глазах

Во второй половине дня должна была прийти Майко. Мадам и Мэтью с раннего утра пили коктейли, обмениваясь шутками, решив разговор о будущем отложить до ее прихода. Мадам рассказывала о сне, который недавно видела. О том сне, где на нее хотел напасть медведь, а Мэтью превратился в собаку и спас ее. Мэтью стал объяснять: Наверное, это Микаинайт зашел к тебе в сон. Когда ночью я засыпаю, Микаинайт прыгает по мне три раза и улетает. Некоторое время он парит по ночному небу, подобно облаку, на котором сидит Сунь Укун, а потом врывается в сны тех людей, которые спят, бессознательно думая обо мне. Мама, как я выглядел в твоем сне?

– Я тебя не видела. Ты был у меня за спиной. Но во сне я была уверена, что это мой Масао-сан.

– Скоро, наверное, ты действительно увидишь меня во сне.

– Мне кажется, что эти три дня я провела как во сне.

– Сон еще не кончился. Мама, и у снов, и у реальности есть продолжение.

– И у снов тоже? Разве сон не кончается, когда проснешься?

– Нет, сны похожи на сериалы, мы всегда просыпаемся на титрах: «Продолжение следует». И через неделю или, может быть, через десять дней, когда-нибудь ты сможешь посмотреть продолжение сна. Если не будет продолжений, то это равносильно смерти. Разве нет?

– У тебя всегда так?

– Да, во сне я живу так же, как в реальности.

– Ты и раньше появлялся в моих снах. Во сне тебе всегда было три года, ты не взрослел. Как Оскар из «Жестяного барабана». Иногда я вынимала твою фотографию из альбома и молилась, чтобы ты приснился мне. Мне казалось: ты умрешь, если этого не произойдет.

Сколько Мэтью и Macao до сих пор появлялось и исчезало? Мэтью и Macao, без плоти и костей, бескровных, не отбрасывающих тени? Во сне родной матери мадам Амино существую я. Сделанный из того же вещества, что и сон. Сейчас в ее сознании встретились двое меня: тот, который существует только во сне и не может выйти за его пределы, и тот, который не может оказаться во сне. Я не могу сказать, кто из них настоящий. Тот я, который внезапно появился перед ней, – явление более непостижимое, чем совсем чужой человек. Тот я, которого она вырастила в люльке своих фантазий, прожил с ней вместе двадцать пять лет. К кому она испытывает большую симпатию? Можно и не говорить, и так всё понятно. Но Мэтью существует только здесь и сейчас. Этот Мэтью не испарится, даже когда человек, смотрящий сон, проснется.

На перилах террасы недовольно чирикал воробей. Мэтью рассеянно следил за воробьем, а мадам Амино не могла отвести глаз от его профиля, будто подглядывала. Она думала о том, что в нынешнем облике Macao-Мэтью наверняка должны были остаться какие-то черты от него трехлетнего, и, в конце концов, она их нашла. Когда он о чем-нибудь задумывался или пребывал в рассеянности, он выпячивал нижнюю губу. Такое выражение лица часто бывало у трехлетнего Macao. В одно мгновение пробел из девяти с лишним тысяч дней был заполнен, лицо нынешнего Мэтью и лицо трехлетнего Macao, который вот-вот готов был расплакаться, обнимая свою подушку, совпали. Да, я родила этого ребенка. В родильном отделении больницы. Он весил 2400 граммов. Потом он любил играть в догонялки и вечно убегал от родителей. Когда я говорила: «Пошли мыться», он голышом носился по столовой. Когда я хотела постирать наволочку и забирала его подушку, он со слезами пытался ее у меня отобрать. Тот Macao, который сейчас сидит здесь, – это тот же самый Macao, что и двадцать пять лет назад.

– Macao!

– А? – сказал Мэтью и посмотрел на мадам. – Мамочка, у тебя слезы на глазах.

Что ж это я? Начала сентиментальничать. Мы еще не стали окончательно матерью и сыном. Пока еще старший и младший товарищи.