|
Я подлетаю к столу капитана, упираюсь в край руками и, нагнувшись, ору ему прямо в лицо: – Да что ты знаешь то про меня?! Сидишь тут, индюк гребаный! Армия поправит! Что поправлять то? Ты бы хоть попробовал разобраться, в чем дело! Глаза Пепеляева наливаются кровью. Он вскакивает, отшвырнув стул. Ему очень хочется ударить меня – я это вижу. Но капитан сдерживается. – Вон! – коротко бросает он и указывает на дверь. – Пошел вон! Сопляк! Учить меня будешь? Ну, я тебе устрою! В спортроту захотел? Бу удет тебе спортрота! В Кушку упеку! На Дальний Восток! В болотах сгниешь, тля! Мастер спорта, твою мать! Вот тебе мастер спорта! Вот! И он, выхватив из папки справку с подписью Маратыча, с яростью рвет ее на мелкие кусочки. Все. Это крах. В голове моей образовывается звенящая пустота. – Дурак ты, капитан, – тихо говорю я. – Дурак и неудачник. Это не я, это ты сгниешь здесь. Хорек вонючий… Повернувшись, я покидаю кабинет и слышу, как за моей спиной Пепеляев кричит в телефонную трубку: – Первая рота? Сержанта Машакова! Сержант? Это начальник штаба. Да, я! Бегом ко мне! Бегом, я сказал!! После обеда в курилке я пересказываю пацанам наш с Пепеляевым разговор. – Ну, ты дал! – с плохо скрытым восхищением говорит Пашка Черкасов. Его перебивает Смирнов: – Зря. С такими гадами, как Хорек, дел иметь нельзя. Все боком выйдет. – Да ладно на очко садиться, – машет рукой Серега Ухтомов. – Че он Артюхе сделает? Ну, отправит в Кушку или еще куда. Так везде же Советский Союз! Прорвемся! Точняк? – Ну… да, – уныло соглашаюсь я. Меня не особо пугают угрозы капитана, я сильно расстроился от того, что он порвал справку. Не видать мне теперь тренировок. Смогу ли я восстановиться после службы, набрать форму? Это вопрос вопросов… Артур Жагаулов, единственный из всей компании, понимает меня. – К папе Грачеву надо идти, – говорит он. – Про справку рассказать. Про то, как этот Хорек маму ругал. Пусть запрос посылают, новую справку делают. На это наш разговор обрывается – перекур закончился и нас зовут на построение. Развязка всей этой истории наступает вечером. Через час после отбоя дежурный по роте сержант Тобидзе поднимает меня и тихо говорит: – Давай в умывальник. – Нафига? – Э, слушай, давай, бегом! Тебя там ждут… Подтягивая на ходу трусы, плетусь по коридору, спросонья плохо соображая, что происходит. В туалете, свежевыдраенном дневальными, пахнет хлоркой и хозяйственным мылом. У окна стоят трое. Один курит в форточку. Щурясь от яркого света, вглядываюсь – наши сержанты во главе с Машаковым. Сердце екает. Сейчас что то будет. – А, Новиков! – одними губами улыбается Машаков. Глаза его при этом остаются пустыми и серыми, как оцинкованное ведро. – Ко мне, солдат! Подхожу, отвечаю согласно Устава: – Товарищ сержант, рядовой Новиков… – А ты гнида, оказывается, – перебивает меня Машаков. – Фарца. Американские тряпки любишь. Щас мы тебя будем учить Родину любить и политику партии понимать. Он резко бьет меня в грудь, но я успеваю повернуться, и пудовый кулак сержанта врезает в плечо. Отлетаю в сторону, к раковинам. Ноги в армейских резиновых тапочках скользят на сверкающем кафельном полу. Сержант Машаков надвигается на меня неотвратимо и грозно, как тепловоз на застрявшую посреди железнодорожного переезда легковушку. Младший сержант Головко за его спиной деловито засучивает рукава хэбэшки. Третий сержант, фамилию которого я так и не запомнил, маячит в стороне, готовый, если понадобится, прийти на помощь своим корешам. Положение мое аховое. Теперь понятно, зачем Пепеляев вызывал к себе Машакова. Вот тварь то! Чужими руками… Краем уха слышу доносящийся из коридора голос дневального на тумбочке: – Дежурный по роте, на выход! Сержант Тобидзе невнятно отдает рапорт. |
