|
– Завтра вы все узнаете. А сейчас – отбой! Пашка послушно ложится. Меня ведут к выходу из казармы. В армии для провинившихся солдат тюрем нет. Зато есть гауптвахта. Это что то среднее между КПЗ и СИЗО. На гауптвахту, в просторечии «губу», сажают защитников Отечества, задержанных патрулями вне части без увольнительных, нарушителей формы одежды, казарменных драчунов, а так же пойманных на воровстве. Ну, или вот таких, как я. «Губа» – это своеобразное чистилище. Кто то, отсидев пять, десять, пятнадцать суток, возвращается оттуда в часть, а кто то отправляется дальше – на настоящую зону или в дисбат. Мне светит именно дисбат. Дисциплинарный батальон. Порядки там, по слухам, куда как хуже, чем на зоне. В дисбате, или, как его еще называют, «дизеле», все ходят только строем, спят по шесть часов и много работают – «от забора и до обеда». Дисбатовские носилки – это двухсотлитровая железная бочка с приваренными вместо ручек ломами. Дисбатовская лопата вдвое больше обычной. У дисбатовцев нет выходных и праздников. На их форме нет знаков различия, а ремни – из толстого брезента. И самое главное – отсидев в дисбате год или два, солдат потом обязан дослужить положенный срок. Мне дадут по максимуму – два года. И еще год и десять месяцев я буду дослуживать. Всего получается почти четыре года. Больше, чем в морфлоте. Но прежде меня ждет «губа», трибунал или выездная коллегия военного суда и прочие прелести. Пока же я сижу в камере временного содержания, находящейся в штабе. «Губа» в Пскове, рядом с комендатурой. Туда меня, судя по всему, повезут завтра. Погруженный в невеселые думы, я брожу из угла в угол, сунув руки в карманы. В армии руки в карманах держать не положено, но сейчас я вне закона и наслаждаюсь этими крохами свободы, очень относительной свободы – как человек может быть свободным под замком? КВС маленькая, два на два метра. Окна нет, стены выкрашены экономичной зеленой краской, под высоким потолком – тусклая лампочка. Вместо кровати здесь имеется деревянный щит, напоминающий поддон для кирпича. В туалет меня должен выводить караульный, он мается за дверью, в коридоре. Еду – завтрак – принесут только утром. Делать нечего, спать не хочется. Кроме всего прочего, в камере довольно прохладно. Чтобы как то отвлечься и скоротать время, я начинаю вспоминать события последнего времени. Жизнь моя, похожая до той злосчастной поездки в Москву на широкую, полноводную реку типа нашей Волги, а то и озеро с неспешно движущейся водой, резко переменилась и стала больше напоминать бурный горный поток, извилистый, пенный, клокочущий на перекатах, дробящийся в брызги о мрачные скалы, пытающиеся преградить путь свободно несущейся воде. Конь. Он – корень всех бед и поступков. Нет, неправда. Нужно быть честным с самим собой. Не конь, а я сам виноват. Это я открыл шкатулку, это мое любопытство заставило взломать замочек и сунуть нос туда, куда поколения предков – людей, надо думать, далеко не глупых! – не залезали даже в помыслах. Так что винить некого. Я напоролся на то, за что боролся. Конь поработил меня. Или – освободил? Как ни странно, новая жизнь мне все же больше по сердцу, чем прежняя, размеренная и неспешная. И когда я оставил фигурку, подсознательно я тосковал по ней. Даже не по ней, а именно по ощущениям, даруемым ею. Я тосковал по бурной горной реке. Она веселее, интереснее, ярче, мощнее, чем медленно катящая свои воды Волга. Хорошо, что мама привезла фигурку. Плохо, что я отправлюсь в дисбат. Или прав был тот мудрец, что сказал: «Все, что не делается – к лучшему?». Черт, у меня сейчас голова треснет от всех этих раздумий! Надо перестать мучить себя. Чему быть – того не миновать. Надо попробовать поспать, кто его знает, когда удастся сделать это в следующий раз? Ложусь на деревянный щит, укрываюсь шинелью. |
