|
У него обвисшее, бабье лицо, все в складках. Глаза прячутся под тяжелыми веками. Над загорелым лбом – ежик седых волос. – Это хорошо, что прибыл, – тихо говорит он, опуская бинокль. – Как дорога? – Все нормально. – Сколько служишь? – Призыв «осень – семьдесят девять». – Ага, – говорит майор, и его веки чуть приподнимаются. – Они там что, охренели? Ну, кой ляд ты мне такой… юный нужен? Я выразительно пожимаю плечами. Что тут скажешь? – Залетчик? – все так же тихо спрашивает он. – Так точно, – я стараюсь сохранить спокойствие, хотя понимаю – начинается самое главное в этой армейской процедуре, именуемой «представление». Сейчас майор начнет пытать меня на предмет фактов биографии. От того, что он услышит, зависит его будущее отношение ко мне. Можно попробовать схитрить – мол, я не я и лошадь не моя. Закосить под дурачка. Но майор не похож на человека, с которым пройдет такой номер. И я выбираю другой путь. – Где служил? – продолжает спрашивать майор. – В отдельном учебном полку… – я называю номер нашей части. – У папы Грача? Но «макарона» тебе не дали, – уже не спрашивает, а констатирует он. – Что за залет? Я набираю полную грудь пыльного афганского воздуха и, глядя поверх седого ежика, ровным голосом произношу: – Я ударил офицера. – Оба на! – если до этого глаза майора были будто припорошены пеплом, то после этих моих слов они вспыхивают, как угли в костре. – Ну ка, ну ка, солдат, пойдем со мной… Он приводит меня в штабную палатку. Дежурный у входа поправляет автомат, отдает честь. Внутри царит полумрак. Молодой лейтенант сидит возле рации, крутит настройку. Увидев майора, он поднимается, но мой провожатый жестом усаживает его обратно. – Чего там, Коля? – Тихо пока. – Добро. Майор ведет меня в закуток, отгороженный брезентовым полотнищем. Видимо, это его кабинет. Здесь стоит раскладной столик и ящики из под консервов вместо стульев. Я замечаю сейф и шкаф, обычный деревянный шкаф, какие можно увидеть в библиотеке или домоуправлении. «На вертолете его сюда везли, что ли?», – удивляюсь я. Эта мысль на мгновение отвлекает меня от тяжелых раздумий о моем ближайшем будущем. Надо же, оказывается, я еще могу чему то удивляться! – Присаживайся, – майор толкает меня на консервный ящик. – В ногах правды нет. В руках тоже. Он берет папку с моим личным делом, задумчиво разглядывает обложку. Я чувствую, как по моей спине бежит струйка пота. Солнце за день раскалило брезент и в палатке очень жарко. – Ну, рассказывай, – говорит майор. – Чего? – Ты же так хорошо начал – четко, ясно, – он двигает кожей на лице, изображая досаду. – Вот и продолжай без переспросов, в том же духе. Кого ударил? – Капитана Пепеляева. – Кого?! – вскидывается майор и глаза его снова вспыхивают. – За что? – Там же все написано, – я показываю рукой на папку. Майор открывает ее, но вместо того, чтобы читать, отрицательно качает головой и кладет на стол. Припечатав мое личной дело ладонью, он произносит: – А ты своими словами. Так за что ты его ударил? За дело? Я опускаю голову, разглядываю носки своих запыленных сапог и киваю: – Да. – Потому что он подлец? С удивлением смотрю на майора. «Подлец» – книжное, правильно, но совершенно не вяжущееся с ним и вообще со всем, что меня окружает, слово. Майор улыбается. Улыбка у моего будущего командира странная, похожая на оскал. Щеки сдвигаются куда то к ушам, но верхняя часть лица остается неподвижной. |
