И хотя контактные линзы обычно раздражали ее, Эви пожалела, что сейчас их у нее нет.

Мимо нее, пошатываясь, продефилировала очередная компания пьяных моро и людей. Они вывалились из бара, расположенного через две двери от нее. Эви отодвинулась от них, боясь задеть больное плечо. В компании было четыре здоровенных парня, увешанных побрякушками и облаченных в кожаные куртки с еще более экстремистскими лозунгами. «Самое ценное, что может пронзить мозг политика – это пуля», – прочитала Эви на пуговице у одного из них. Моро являли собой парочку крольчих, самца крысы и еще одного лиса. Как и первый лис, компания щеголяла в весьма откровенных нарядах. Но, в конце концов, их бюст был едва заметен.

Эви вполне бы тоже могла сойти за завсегдатая бара, не привлекая к себе косых взглядов. Судя по отражению в витрине, она мало чем отличалась от пьяного в стельку лиса, которого напрасно пытался удержать в вертикальном положении его крысиный приятель‑грызун.

Эви толкнула дверь правым плечом и оказалась в гуще моро, причем такого огромного их количества она еще ни разу не встречала в других местах на Манхэттене. Заведение было тускло освещено. Судя по всему, празднование Нового года было здесь в самом разгаре. Недостатка в традиционных хлопушках и клоунских колпаках присутствующие не испытывали. В одной из кабинок компания людей и крольчих‑моро под руководством белой тигрицы пытались изобразить – кто во что горазд – мелодию «Олд Лэнг Сайн».

Зеркало за стойкой бара одновременно служило голографическим экраном, на котором в тот момент высвечивались сцены гулянья на Таймс‑Сквер. Текст передачи тонул в шуме, царившем внутри самого бара. Эви проталкивалась правым плечом вперед через все кожано‑меховое сборище. Казалось, никто не обращал на нее внимания.

Прекрасно, для нее сейчас самое лучшее – раствориться в толпе.

А чтобы не выделяться среди посетителей бара, Эви решила взять что‑нибудь выпить. С этими намерениями она проскользнула к стойке, морщась каждый раз, когда кто‑нибудь задевал ей больное плечо.

Она протиснулась в узкое пространство между двумя табуретками. Слева от нее восседала крыса, перед которой выстроились с полдюжины стаканов. На голове у нее был нахлобучен конический бумажный колпак, из‑под которого торчала безнадежно пьяная треугольная мордочка. Кому‑то это могло показаться смешным. Справа от Эви расположилась зайчиха, потягивавшая какую‑то красную жидкость из стакана с зонтиком. К Эви подошла барменша, еще одна белая тигрица.

– Вы как раз вовремя успели к последней бутылке шампанского.

Шампанского в данный момент Эви хотелось меньше всего.

– Мне чего‑нибудь покрепче, если можно.

– Крепкое крепкому рознь. У нас, например, имеется Эверклер.

– Меня это устроит.

Тигрица прищурилась на Эви голубым глазом:

– Что‑нибудь к нему? Запить?

– Не надо.

Барменша пожала плечами. Когда она повернулась, чтобы приготовить напиток, Эви заметила у нее под правым ухом гладко выбритый участок кожи, на котором виднелась татуировка в виде цветка – причудливый, слегка эротический орнамент.

Эви, не веря в такое совпадение, повернулась к кабинке, где упражнялись в пении. У дирижирующей тигрицы тоже имелось за ухом подобное украшение.

– Догадываюсь, что вы подумали, – произнесла барменша, ставя перед Эви стакан.

Та пошарила в кармане, пытаясь отделить от пачки еще одну двадцатидолларовую бумажку.

– И что я, по‑вашему, подумала?

– Интересно, она подруга или родственница?

Что ж, такое действительно пришло ей в голову. Барменша наклонилась к ней и хрипловатым голосом, мгновенно напомнившим Эви о Ногаре, произнесла:

– Подруга, моя подруга.

Верно. Эви наконец удалось вытащить бумажку.