Была в них и другая странность: что-то волчье присутствовало в них, как если бы два зверя слились в проворную, злобную, чудовищную химеру.

Мы (я видел глазами Ниив) сбивались дюжинами — в стаю, в рой, в единое существо — и неслись сквозь ночной лес вверх-вниз по озаренным луной склонам, на запах одного создания.

А позади нас — зов и песня, и каждый призыв, каждый перелив мелодии направляет нас, заставляет поворачивать, брать новый след, настигая исходящую ужасом жертву…

Только когда улеглось смятение, я различил одинокую фигуру на склоне горы: женщину с развевающимися волосами, восседающую, как мне показалось, на спине гигантского волка.

Руки ее взметались и падали в непостижимых, но властных жестах, сопровождая улюлюканье и вопли, танец хаоса, безумную песнь, вливавшую безумие в охотящуюся стаю детей-котов.

Впереди нас убегало перепуганное создание. Я вскользь коснулся его и нашел эхо его полных паники мыслей. Оно перебегало от пещеры к деревьям, из расщелины к ненадежному укрытию в руинах дома, обломки которого были разбросаны по склону.

Получеловек, полузверь, плоть и бронза. Создание знало, что обречено на смерть, но некий механизм внутри его плоти и металла заставлял продолжать бег. Им, казалось, двигало двойное побуждение: спасти плоть и защитить то, что было выковано в раскаленных горнах пещер-мастерских.

За короткий миг соприкосновения изнутри самой Ниив я полностью осознал стремление существа отыскать одну из таких мастерских, потому что там оно чуяло безопасность, спасение от беспощадной погони.

Но оно заблудилось на склонах гор, и дикая женщина на своем диком скакуне ясно видела его: она заставляла охотящуюся стаю действовать по своей воле, и вскоре они сомкнулись вокруг жертвы, чтобы убить.

И все же на какое-то мгновение дикие крики женщины смолкли, она замерла на своем волке, устремив взгляд вдаль — вниз по склону, наполовину освещенному луной.

Устремив взгляд на меня!

Она высмотрела или учуяла меня в стае и разгневалась.

Потом она поскакала дальше, оставив за собой только отзвук своего любопытства и глубокой досады.

Всего один миг, а когда я вернулся, Ниив глазела на меня с жадным восторгом.

— Ты видел! Ты видел! Разве не странно?

— Ты привлекла к нам внимание, — упрекнул я ее, — а я подозреваю, что такое внимание нежелательно.

Она, как обычно, строптиво ответила:

— Опять скажешь, что я слишком далеко зашла?

— Что толку тебе говорить. Ты все равно не слушаешь.

Ниив прислонилась к стене.

— Я не заглядывала вперед, Мерлин. Не смотрела в нерожденное будущее.

— И все-таки ты посмотрела, а порой довольно и этого.

Помрачнев на миг, она спросила:

— Ты хоть немного понимаешь, что происходит? Что за погоня? И то странное создание?

— Начинаю понимать. Но Арго не спешит открываться нам.

— Почему бы это, как ты думаешь?

— Он корабль. Он знает правду, но хочет сказать ее, соблюдая свой корабельный порядок. Придется тебе с этим смириться.

Рядом с нами отворилась дверь дома Тайрона, и высокий критянин вышел на улицу, моргая на солнце. В глазах его стояли слезы, которые текли по лицу.

— Моя мать умерла, — заговорил он, увидев меня. — Она уже была мертвой, когда я пришел, но еще жила на той стороне и смогла узнать меня. И она рассказала мне, почему нам опасно оставаться здесь. Мы должны вернуться на корабль и быть настороже.

Я ответил, что полностью с ним согласен, и спросил, о каких событиях упоминала его мать.