Казалось бы, вот он – подходящий момент. Встрять, влезть, вклиниться, пока Вальдекриз мурлычет что-то себе под нос. Пускай это невежливо, но он ведь непременно поймет. Набрать в грудь побольше воздуха, мысленно разбежаться и прыгнуть в воспоминания, утянув Вальдекриза за собой. Рассказать о Вальцере – он разрешил называть себя именно так, и Асин непременно должна об этом упомянуть, – и о совместных полетах, о том, что она больше не падает так нелепо. А затем – чуточку приврать, для красоты. Асин даже приготовилась, отвела взгляд, заправила за ухо прядь – чем не лучшее начало? Но не решилась и выдала лишь тихое, засевшее в голове и не дающее покоя:

– Я с папой поругалась.

Не ожидавший этого Вальдекриз уставился на нее – она не видела, но чувствовала его взгляд у себя над ухом. Асин стиснула зубы, тяжело выдохнула и опустила плечи, запрокинув при этом голову. Казалось, боль, от которой она так старательно убегала, наконец догнала, навалилась, придавила своим немалым весом.

– Что случилось? – спросил Вальдекриз. Судя по тому, как лениво и невнятно прозвучал вопрос, он пытался языком достать из зуба кусок ореха. Асин даже чуточку обиделась: все-таки она делилась чем-то очень личным.

– Он не сказал мне, что сегодня прилетают гости с островов-братьев, – нехотя ответила она, крепко так задумавшись: и зачем обмолвилась?

Едва ли ему – внезапно прибывшему, уставшему – есть дело до маленьких, размером всего в один дом, проблем, когда рядом разобранные по деталям и деталькам почти-люди, почти-кошки. И даже личный хронист, пускай и пахнущий старостью. Но Асин продолжила, медленно поворачивая голову и боясь увидеть, как Вальдекриз увлеченно ковыряется в зубе мизинцем.

– Когда тебя только забрали, – сказала она, про себя понимая: его никто не забирал, он сам согласился, – я плакала. Очень долго. И лицо у меня было красным, некрасивым и круглым. Не как яблоко круглым, а как размокший хлебный мякиш, понимаешь? Мне не хотелось есть, а когда я ела, – в этом она не признавалась даже папе, – меня тошнило. Но я пришла в себя. – Не без помощи, о чем она вдруг решила умолчать. – Я же пришла, Вальдекриз! Ты мне веришь?

Мизинца в зубах не было, вместо него она встретила взгляд – внимательный, застывший. Асин подумалось даже, будто Вальдекриз окаменел. Она махнула ладонью перед его лицом и заметила, как дрогнули ресницы.

– А это значит, что я больше не сломаюсь. Но папа… он, видимо, считает, что если вдруг я не увижу тебя, то снова буду плакать. И снова стану некрасивой.

Стоило только произнести это, как правда обнажилась перед Асин, неприкрытая и не такая уж пугающая. Папа просто боялся, и у него были на то причины. Ей стало так стыдно, что мурашки пробежали по ее рукам – от запястий вверх.

– А ты не будешь? – поинтересовался Вальдекриз, и глаза его вдруг ожили.