К следующей странице была приклеена мятая записка. Буквы на ней, приземистые бочечки с наклоном влево, стояли ровно, одна за одной, будто ожидая, когда же их прочтут. Асин осторожно провела по ним пальцем – очертила заглавные, мазнула подушечками по тянущимся вверх и свисающим вниз завиткам.

«У, – так начиналось послание. – И не надоело тебе? Вокруг все цветет, а ты сидишь один, в холоде и темноте. Я нарвала тебе сирени. Она пахнет теплом. И от нее щекотно в носу. Будем дружить?»

Наверняка записку поначалу смяли, швырнули в дальний угол комнаты, которая отчего-то представлялась крохотной и сырой, а затем подняли, разгладили ладонями и убрали в самое надежное место – между страниц распахнутого сердца.

Дружбы не получилось, – ответил Вальдекриз из прошлого на так и не озвученный вопрос. – Девочки бегали по саду, будто вокруг не существовало никого, кроме них двоих, гуляли по дорожкам, говорили – только друг с другом. И ни разу не заглянули в мое окно. Я даже написал ответ: «Будем». Но разозлился и разорвал его. А потом они исчезли.

В какой-то момент я посмотрел на улицу и не увидел их. Лишь увядающую, скручивающуюся сирень, которую жрало беспощадное солнце. У сарая стояли деревянные ведра; под низенькой лавочкой, на которую наползал раскидистый круглый куст, валялась щетка. Сад опустел. По дорожкам скакали разве что птицы, которых раньше гоняла, размахивая руками, младшая сестра. Хотелось придумать ей обидное прозвище. И крикнуть громко, чтобы она услышала и разозлилась. Но мой голос кто-то забрал.

Внизу кривыми буквами было выведено: «ЛЫСАЯ ДУРЕХА!» Юный Тьери Карцэ безмолвно кричал на страницах дневника.

Я так и не узнал ее имя.

Для этого откровения ему понадобилась отдельная страница.

Танедд Танвар сам приносит мне еду.

У картошки нет вкуса. Она похожа на песок.

С подливкой можно есть.

Следующие записи представляли собой просто обрывки фраз – даже без дат. Вальдекриз не писал о той девочке, но Асин чувствовала: он волновался. Потому мысли отказывались складываться, выстраиваться в предложения. Палец перескакивал со строчки на строчку, упирался в острые точки, отсекающие одно предложение от другого, а перед глазами все стояла отчаянная надпись, от которой лист лишь чудом не порвался.

«Лысая дуреха».

Сегодня Танедд Танвар сказал, что свяжет меня с Домом Солнца – лишь после этого начнется мое обучение. Я думал, будто просто заперт здесь. Но мне дали свежую одежду, которая хрустела и шуршала, и позволили гулять на улице – впервые, до этого я просто шатался по коридорам и выглядывал в окна. Я ходил за Танеддом Танваром, смотрел на сад, наконец понимая значение выражения «во все глаза», которое так любила мама (птица). Пахло цветами, самыми разными, и я представлял, как их нюхала моя лысая дуреха.

Тогда я решил спросить, куда же делись девочки? Танедд Танвар ответил: «Они тяжело больны.