|
С выскобленных волной и до костяного свечения вылинявших на солнце, старых мостков, далеко забредающих в озеро, Ванюшкина мать зачерпнула два ведра воды и, держа коромысло, долго и тревожно смотрела вслед малым рыбарям. С лихими песнями и хохотом отгреблись версты три с гаком и оставалось, судя по береговым метам, еще столь же; и вот уже деревенские избы заволоклись маревом, но яснее проступили заросли тальника и одинокие, кривые березы на сухом яру, и вдруг нежданно-негаданно налетел шалый степной ветер, взбаламутил озеро и погнал зеленые, с белыми барашками, свистящие валы. Ребятишки, а сидело их в лодке трое, всполошились, испуганно замолотили веслами, вздымая тучи брызг. Благо, волна все же катила попутная, и Маркен Шлыков, грозный верховод, утихомирив Пашку с Ванюшкой, стал править кормовым веслом прямо по волне. Все пошло ладом, парнишки успокоились, посмеялись над недавним испугом, дивясь, как ходко несло узкодонку к тальниковому берегу. Но подле береговой отмели, когда Маркен ослабил кормовушку, неуправляемую лодку махом развернуло бортом к волне и завалило набок. Перевернуть не перевернуло, потому что Маркен спохватился и выправил нос по волне, но воды нахлестало по самые уключины. Ребятишки опять растерялись, да под хлесткой бранью и жгучими взглядами Маркена тут же опомнились, кинулись отчерпывать воду ведрами, собирать плавающие удочки, банки с червями, промокшие до нитки дерюжные кули с рыбацким бутором. Выхлестав воду из лодки, развязали котомы с домашнюю снедью, и увидели, что чай, сахар, соль и две буханки хлеба расползлись жидкой кашей, которую с яростными плевками ту же и выплеснули в озеро на корм рыбе. Все приуныли, оставшись без хлеба, потому что уже проголодались, — спозаранку, в спешке и суете даже не почаевали, а теперь промялись на веслах и самое бы времечко испить чайку с хлебцем да с сахарком. Но поворачивать назад и грести против волны пустая затея, — сил не осталось, да и ветер не стихал, пуще ярил озеро, вырывая глубоченные, темные ямы, выворачивая пенистые высокие отвалы. К тому же стыдно возвращаться не солоно хлебавши, не добыв и жалкого окуневого хвоста.
Просушив одежонку на ветру, пробовали удить возле берега, — отплыть мористее при эдакой волне побаивались, — но сколь ни сидели, клева так и не дождались, с грехом пополам выудив с десяток мелких, заморенных окушков. В потемках развели костер под глинистым яром и пекли на тальниковых рожнах жалких рыбешек. Да не столь запекли, сколь сколь сожгли, отчего и вяло пожевали, запивая водичкой, чтобы хоть как-то приглушить голод. Эдакая еда — жуй да угли плюй и к тому же без хлеба — вставала поперек горла. Не уняв, а лишь растравив голод до жгучей рези в животе, поплелись ночевать в копешку сена. Обычные бывальшины, страшные былички про водяного зверя, хозяина камышевых плесов, на ум не шли, хотя и вызревали в ночной пугающей тиши, вздымались из студено-серебристой озерной ряби, нашептывались таинственным шуршанием волн в камышах, всплесками щук на отмели. Не являлся на пустое брюхо и сон, такой спасительный сейчас. Хотелось есть… Вот тогда-то и приблазнился Ванюшке месяц горбушечкой хлеба, как в ранешней загадке, тогда-то и помянулось с тоской и любовью, как мать пекла хлеб в русской печи, да так ярко, желанно помянулась, что от небесной горбушечки ощутимо дохнуло сытно-теплым, ржаным духом. Пробившись сквозь ночную озерную прохладу, сквозь болотный запах воды, плесневеющей на отмели среди камышей, хлебный дух согрел, мягко закружил голову, и Ванюшка вскоре заснул. Хлебушко… Когда мать стряпала, ее хозяйская власть, как на свежей опаре, круто вздымалась, и даже суровому отцу, не говоря уж о ребятишках, приходилось терпеть и смиряться. Ванюшке чаще всего поминался день стряпни из той поры, когда он еще пешком бродил под стол, — позже, когда подрос, мать уже редко пекла свой хлеб, магазинского хватало. Топчась промеж печки и стола, изредка вылетая в ограду или кладовку, мать отцепляла запан из ухватистых Ванюшкиных ручонок или ловко, даже не глядя на сына, огибала, если вставал поперек дороги. |
