— Хоть кишку заморить, — парнишка рассудил по-мужичьи, кинул ребятам по картошине, порушил хлеб и затейливо присказал. — А то уж, робя, кишка за кишку заплетатся, и пузо лазаря поет.

Потом купались: Ванюха с Пашкой плавали наперегонки, проныривали друг у друга промеж ног, разглядывали полураскрывшие зев, волнисто расписанные озером ракушки, очищали их от намытой внутрь сизой глины и присосавшихся, как зеленые бородавки, водянистых пиявок, а тем временем Базырка под шумок выбрался из воды и — уже без терпения — мигом натянул на себя Ванюшкины брюки. Они были ему велики, гачи раздувались, наподобие галифе, а у ступней морщились волнами. Ванюшке такая примерка не пришлась по душе, но он промолчал, глядя на Базырку, поддерживающего брюки локтями, и все равно сияющего лицом, точно начищенная песком, медная тарелка. Без особой надежды, все же попросил:

— Дай поношу маленько?

— Да ну, — замялся Ванюшка, воротя глаза в сторону от Базырки, чтобы устоять перед жалобным напором плачущего взгляда. — Мамка будет ругаться. Самому едва дала. И так все измял, измарал.

— А-а-а, жалко, — обиделся Базырка.—Жид, жид, на назьме дрожжит… Папка приезжал, так мы тебе давали на коне прокатиться, а ты так пожалел. Ну, погоди, чего-нить попросишь — во тебе, — малый сунул Ванюшке под нос крепенький кукиш.

Ванюшка заколебался, хотел было дозволить Базырке поносить брюки, но тут его выручил Пашка:

— Да ты же в них утонул. Ой, умора, — засмеялся он, показывая пальцем. — Мне бы еще как раз были, а тебе надо к ушам вешать за веревочки. Сними, не позорься. Мне так они не нравятся. Я вот папке скажу, чтоб он мне матроску привез, а штаны синие, — синие красивше.

— Монах в синих штанах, — обидевшись за свои брюки, обозвал его Ванюшка.

6

Погода у Сосновского озера менялась заполошно, — оторопь брала: вот еще светило оплавленное солнышко, но вдруг из-за Дархутуйского хребта исподвольно выкатилась пепельная тучка, забралась на вершину неба, слившись с дремавшими там облаками, и расползлась на полнеба, застив собой сморенное солнце. Вместе с тучей тут же прилетел степной ветер, шоркнул жилистой рукой озерную гладь, смял ее, хмуро наморщил, и побежала полосами мелконькая рябь. Но ветер трепал озеро все чаще и чаще, все круче и круче, с варначьим посвистом задирая воду вихрами, пока не скопились и не разгулялись волны, белеющие пенистыми барашками, которые тут же наперегонки поскакали к берегу. По тени на озере ясно виделось, как ползла набухшая туча: под солнцем валы катились сочно-зеленые, почти изумрудные, а в тени — холодно-серые и тоскливые. Тень быстро стирала с лица озера румяную беспечность, густо-зеленый смех солнечных волн, давая полную волю недоброй, куражливой хмурости.

И вот уже весь белый свет охватила печальная муть, как будто до времени поспел вечер, и, густо налитые мороком, с нарастающим ревом и посвистом кинулись в берега серые волны, сшибаясь между собой, выкидывая к небу белые лохмы брызг. Стало зябко, но ребятишки настырно сидели в воде, — там было теплее, чем на ветреном воздухе, резко похолодавшем , словно и не парило день-деньской как в бане, — и, высунув одни головенки, нет-нет да и пропадающие в седой пучине, тревожно посматривали на тучу, ожидая, когда через прорешку выклюнутся предзакатные желтые лучи и согреют их.

Но сколько ни голосили ребятишки, сколько ни вертели головенками, солнышко не показывало своего теплого, оладушного лика, зато ветер пуще разгулялся. И даже полетели вдруг редкие, крупные капли дождя, который, впрочем, тут же и перестал, несмотря на то, что Пашка, обрадовавшись ему, запрыгал в воде, заревел во всю глотку:

Оттого, что муть так быстро и безжалостно застила веселые, зеленоватые волны и синеватый вечерний свет, на душу Ванюшке пало беспричинное, неведомо к чему относящееся, недоброе предчувствие; к тому же парнишка увидел, как на улице, широко открытой озеру, уже кучерявилась пыль, вздыбленная ветром, кое-где закручивалась высокими воронками.