Возле магазина не соскучишься, а ребятишкам к тому же иной раз перепадало угощенье: кто пряник сунет, кто сыпанет жменю леденцов, а то подберешь после распивающих мужиков бутылки, сдашь в магазин, и продавщица тебе взамен — пачку кукурузных хлопьев, либо халвы.

Базырка присел на толстую плаху крыльца, глубоко вышорканную посередине, пошмыгал носом, почесал пузо, и, когда все заделья для рук кончились, жалобно-темными, по-суслячьи чуткими глазами уставился в темный проем двери, откуда пыхал сытный дух.

Звонко процокали по прибитой дороге кованые копыта; наехали двое верховых и, долго не копошась, вынесли из магазина кожаные переметные сумы с харчами, приторочили к лукам седел, и, присев на крылечко, распочали бутылку «сучка». Один из верховых c кирпично загорелым, одуловатым лицом доводился Ванюшке дальним родичем и, как многие в Сосново-Озёрске, носил ту же фамилию, — Краснобаев. Другой, низенький, метисистый на обличку, — гуран, по-забайкальски, — не то русский, не то бурят, известный в деревне по прозвищу Гриня Черный, тоже был знаком Ванюшке, выпивал с отцом. Перехватив жалобные ребячьи взгляды, Гриня Черный охотничьим ножом откроил от буханки белого хлеба две увесистые краюхи и, лихо подмигнув да еще и прищелкнув языком, сунул в протянутые ладошки.

Едва мужики приладились пить из горлышка, как со двора магазина вывернул Микола Сёмкин, — похоже, спал за складами: мятое лицо было глубоко и часто изрезано красными рубцами, а в курчавых волосах и даже пушистых усах желтела упаковочная стружка.

— Здорово, мужики, — кивнул Сёмкин, продирая ладонями заспанные глаза и косясь на распечатанную бутылку.

— Здорово, я бык, а ты корова… — засмеялся Гриня Черный, с веселым дивлением оглядывая Сёмкина с ног до головы. — Ну, чего встал?! Жердину проглотил?.. Падай рядышком. С похмелья, поди.

— Есть маленько.

— Ох, и нос у тебя, Никола… как у собаки… мигом учухал! — пробурчал Краснобаев и стриганул Сёмкина колючими глазами, едва пробивающими себе просвет в лохматой чащобе бровей. — Но у той на зверя, а у тебя…

— Пошто, паря?! Тоже на зверя! Это же зверь натуральный, — Сёмкин, морщась от головной похмельной боли, но и стараясь угодливо улыбаться, мотнул нависающим на глаза чубом в сторону бутылки, выставленной на магазинном крыльце. — Вот я его и унистожаю, чтоб другие от зверя не страдали.

— Ладно, кончай баланду травить, — нервно оборвал его Краснобаев. — На, пей, да смотри, всю-то не выхлещи, а то я тебя знаю… зверь.

— Ну, спасибо, мужики, выручили. Башка разламывалась… Эх, сколь ни бьемся, а к вечеру напьемся. Ну ладно, с Богом.

Сёмкин прокашлялся и, зябко дернув плечьми, глядя на бутылку сведенными к носу зрачками, стал медленно пить. Парнишки испуганно, отпахнув рты с непрожеванным хлебом, обмершими глазами следили, как Сёмкин сосет водку из горлышка, как по иссеченному мелкими морщинами, узкому горлу бегает острый кадык, будто загнанный злой собелек по корявой сухостоине. Из Ванюшки из груди стала дыбиться теплая тошнота, и он с трудом, насильно проглотил хлеб.

Мужики, чтоб не сбить охотку, брезгливо воротили головы. Переморщившись, передергавшись, занюхав подсунутой коркой, Сёмкин осуждающе вздохнул.

— Да-а, и как эту заразу алкаши пьют?! Горькая же… — он сморщил тонкий, нервный нос, коротко хохотнул, вытаращив такие же, как у сына Пашки, глаза навыкате, с шалой беспутинкой.

— Тяжело пьешь, — посочувствовал Гриня Черный. — А смотреть еще тяжельше. Алкашам тебя показывать — сразу бросят пить.