— Он же у нас Тарзан, — подал голос Алексей, распечатывая бутылку. — По деревьям лазит, по заборам. Всех перепугает в городе. Посадят в клетку рядом с обезьянами.

— Сам ты Тарзан, — опушив глазами густыми ресницами, проворковала Марина.

— Ну что, Марусенька, пойдем за стол, — позвала мать невестку, — а то проголодались, поди. А мы соловья баснями кормим, — тут она приметила, что и Ванюшка ладится к столу, где красовались яблоки, сушки с маком, конфеты, и сердито прошептала: — А ты, сына, поди побегай, потом поешь.

Ванюшка же, чуя, что его выручит тетя Малина, заупирался, полез к столу напролом, хотя мать пыталась неприметно турнуть в шею.

— Зачем?! Пусть ест с нами за одним столом, — вступилась за Ванюшку Марина.

Мать скребанула по сыну сердитым взглядом и проворчала:

— Оголодал, голодовка. Уж терпежу никакого нету… с голодного края прибежал.

— Ой, я же забыл с этой суетой, я же тебе, мама, с юга подарочек привез, — всполошился Алексей, сбегал в горницу и, порывшись в пузатом чемодане, вынул на белый свет фарфоровую кружку, с пристуком поставил ее на стол возле матери. — Пей, мама, на здоровье. Тут и написано, — Алексей стал читать напевным голосом, заздравно размахивая рукой: — «Пей на здоровье, мама родная. Я счастья желаю тебе, дорогая!.. Курорт Сочи!..» Во как…

Отец взял кружку, чтобы получше разглядеть здравицу, выгравированную кудреватым почерком пониже каменного орла.

— Она у нас и без того ладно пьет, — усмехнулся он, позавидовав чести, оказанной матери, и в словах его было некое печальное предвиденье: позже мать стала выпивать наравне с отцом, и кружка эта, побуревшая от чая, выщербленная по краям, пожеланием своим вроде как насмехалась над матерью.

— Ну-у, если такими кружками понужать, без штанов останешься, — разливая водку, засмеялся Алексей.— Это только вашему соседу Хитрому Митрию по карману.

— Я, паря, не помню, чтобы Митрий свою бутылку взял, угостил кого. За копейку удавится. А коль подадут, не откажется. Хитрый, он и есть хитрый… Ладно, давайте выпьем за молодых, чтоб им и на донышке горького не осталось,—отец взялся за стакан, — чтоб любовь такая же крепкая была, как этот «сучок», — он принюхался к водке, прозываемой «сучком», весь передернулся, переморщился и вздохнул удивленно: — Фу, и как ее Семкин пьет кажинный день, горькая же?! Ну, давайте, с Богом. Архи попил, голова закружилась, девку полюбил, голову потерял, — отец лукаво подмигнул Алексею и Марине. — Давайте, давайте, а то выдыхается задарма.

Молодуха жеманно смочила губы в рюмке, быстро закусила и стала подкладывать в Ванюшкину тарелку вареную картоху с рыбой.

— Вначале картошку с рыбой, а потом уж сладости, — учила она. — Ешь побольше, чтоб за лето вырос как следует, — скоро в школу пойдешь.

— Возьмут ли еще? — вздохнула мать.— Вот рисует, Марусенька, браво, — зачем-то припомнила она, как будто это было лишь одно спасительное достоинство сына. — Рита, племянница, из города приезжала, красок ему привезла, альбомов, карандашей, дак все, бома такая, изрисовал. Я уж ему говорю: дескать, приберег бы для школы. Куда там, всё измалевал… У нас тут одно время квартирант в тепляке жил, художник из города, — дак, говорит, мол, талант есть маленько. Ну да, верно баят: будешь таланен, коль наспишься по баням, — тут мать намекнула на то, что сыну нет-нет да и приходилось, убегая от пьяного папаши, таиться по баням да стайкам, выжидая, когда угомонится отец.