— Ну-ка, Ванька, тащи-ка тетрадь да нарисуй-ка братку с тетей Мариной, — отец пропустил материн намек мимо ушей, подмигнул Ванюшке, посмеиваясь, в добром расположении духа от выпитого, оттого, что выпивки еще полно. — Нарисуй, как мать наша выпивает. Ить, холера, выпила и не поморщилась, — как будто жалея, что и матери приходится наливать, покачал головой отец и сморщился. — Нарисуй-ка ее со стаканом. А мы потом в конверт запечатаем и ребятам пошлем. Пусть полюбуются на мать… Тащи тетрадь.

Ванюшка, словно подкинутый этим подобревшим отцовским голосом, хотел бежать сломя голову в горницу за тетрадкой и карандашом, но мать тут же больно ущипнула его за ногу и усадила обратно на лавку.

— Сядь лучше, прижми свою терку, пока не стер! — сквозь туго поджатые губы прошипела она в Ванюшкино лицо и нервно замигала скорбными глазами. — Мало он тебя, дурака, гонял. Погоди, дождешься ишо. А этому мазаю делать-то некого, — она исподлобья глянула на отца, —буровит чо попало, дурит парня. И выпью, и никого не спрошу, и ты мне не указ. Ты сегодня еще палец об палец не ударил, а я еще не присела и не ела путем. Выпью, дак я потом свое отработаю — не твоя печа.

— А то он мигом всех нарисует, не отличишь, — заминая материны слова, гася затлевшую брань, похвалил отец Ванюшку, но тут же и скрипуче оговорился: — Одна беда, ума нету — из дома все тащит.

— Ну, гостеньки дорогие, сухая ложка рот дерет, — торопливо и беспокойно завела мать эдаким медовым голоском, чтобы отвести разговор от сына, который тем временем под шумок хватал со стола сушки и конфеты: ел, давился, обжигаясь горячим чаем.— Лешенька, сынок наш, и ты, Марусенька, давайте-ка лучше выпьем, и не взыщите, ежли что не так. Чем богаты, тем и рады, — мать оглядела стол, заваленный городскими, магазинскими харчами: колбасой, консервами, вязко черным смородиновым вареньем, сушками, конфетами, яблоками, среди которых сиротливо и сине ютились соленые окуньки и чебачки. — А ты, деушка, чего мухлюешь-то?.. Губы и помазала.

— Я «белую» не могу, — махала пухлой рукой молодуха, нагоняя в рот воздуха. — Она у меня назад идет.

— У нас «красной» нету, один кондяк армянской, но шибко дорогой, кусатся, — пояснил отец. — Одно время спирт забросили, дак мигом выжрали наши пьянчуги.

4

Ближе к ночи все же залетела на огонек материна товарка Варуша Сёмкина, и мать тут же напомнила Алексею, что Варуша приходится ему крёстной матерью, на что тот удивленно вскинул бровь, будто и слыхом не слыхивал, и духом не ведал, потом, весело оглядев чернявую, сухую соседку, улыбнулся: дескать, всего-то и родни, что баушки одни. Мать еще припомнила, что когда они, Краснобаевы, всем табором уезжали на дальние покосы, то маленького Алеху сдавали на руки крёстной — своих ребят Варуша о ту пору еще не завела — и так она, бывало, намается со своим крестничком, что и ждет не дождется, когда Краснобаевы вернутся с покоса.

— Шибко уж вольный рос, — с грустной улыбкой помянула Варуша.

— Ты пошто, соседушка, так пристарушилась? — отец оглядел Варушу, накинувшую на себя ветхий, с обвисшими карманами пиджак, повязавшую голову темненьким платочком.— Велики ли твои годы?! Тебе бы трепака задавать, а ты эвон как пристарушилась, как на поминки. Принарядилась бы, навела красу.

— Нам, Петр Калистратыч, теперичи одна краса — смертная коса.