Позже, стоило Ивану Краснобаеву припомнить таежный кордон, речку Уду, как сквозь сотни верст, сквозь каменеющую толщу лет, хоть и ослабнув, все же доплывал к нему речной дух и совершенно явственно опахивал влагой лицо, отчего Ивана глаза сами по себе сладко прикрывались. Так же, и схоже по запаху, осел в нем дух озера. И лишь печально, жалко, что слитый с озерным, речной дух с летами все реже и реже стал являться, не в силах пробиться сквозь глухую наволочь усталости и равнодушия, тоскливо сжавшую душу.

Потом уже Ванюшка и сам наловчился ставить корчажку, без отцовской помощи, и мать напарила в печи целый чугунок обещанных консервов, которые даже Дулма, больше привычная к сохатине и баранине, поела в охотку и похвалила благодарными взглядами, обращенными и к матери, и к Ванюшке.

Разохотившись, после корчажки отец шутя-любя-играючи сплел пару корзин под грибы-ягоды; плел в детском упоении, чуть не высовывая от усердия кончик языка; и чудилось, что корзинки сами быстро и ладно вырастали из отцовских сноровистых рук, как вырастают грибы из задышавшей сыростью земли, распихав шляпками прелый мох.

Под баечки-патруски и плел отец корзины. Попутно из свежей бересты, снятой с березовых чурбачков тулуном, смастерил пару туесков под масло и сметану, а из берестяных лент выплел лукошко под бруснику или голубицу. И даже огрызки бересты и те пошли в дело: из них вроде бы смехом, для забавы сшил отец круглую солонку, и даже, срезая слои на разную толщину, навел на боку солонки узор — сплошное плетево листвы, а посередине птица с короной на голове; а уж потом из последних лоскутков бересты сшил отец игрушечную зыбку, в которую девчушки коки Вани, не помня себя от счастья, тут же уложили спать тряпичную, набитую бараньей шерстью куколку.

— Ну-у, елки зелены, дак ты же мастер. Ма-астер! — восхищался Иван, хотя и сам был мастак на всякие поделки. — Ишь ты, ловко как, а! — он и так, и сяк вертел солонку в туповатых, нехватких пальцах, открывал и закрывал крышечку за кожаный язычок. — Не-е-е, это ехамор, то-онкая работа. Мне бы сроду такое не сработать — руки-то как крюки, да и не оттуль растут. Учись, Ванюха, сгодится в жизни. Говорят же, ремесло не коромысло, рук не вытянет. Учись. ..Да-а, с такими руками тебе, Петро, в лесу бы жить самое место.

Утром, когда Ванюшка проснулся, услышал разговор коки Вани с матерью:

— Прямо, сестра, как подменили мужика, совсем другой стал.

— Ой, брат, и не говорь даже, своим глазам не верю — масленка сплошная. Тьфу, не сглазить бы. В деревне же, бара, как: все-то у него делишки, все-то он какую-то холеру добыват, а без бутылки ноне же и шагу не ступить. Не подмажешь, не поедешь. Дровец ли привезти, сена ли — кругом бутылки ставь, да и сам приложится. Вот к вечеру, глядишь, наприкладыватся — лежа качат. Ну и, дуреть начинат, — Халун же. А достанет на той же бойне коровье стегно или осердия, а сколь пропьет?! — легче за те же деньги в магазине купить. Сколь здоровья угробит, сколь нам крови перепортит?! И доход весь в ненажорную глотку вылетат. Вот уж верно люди бают: неправая нажива — деткам не разжива. Он и психует, на нас кидатся, будто мы и виноваты, что у него дела не ладятся. Слава Те Господи, — мать крестится на божницу, — хошь тут красота: ни дел, ни друзей, ни бутылок, — благодать Божья.