— Меня зовут Антонина, — произнесла она хорошо поставленным голосом, от которого по спине побежали мурашки, только совсем не те, о которых толковал Карл. — А вас?

— Пётр, — представился я, глядя в её карие глаза.

Выпитые натощак три рюмки коньяка сыграли дурную шутку, и на миг я ощутил головокружение, поэтому непроизвольно притянул к себе Антонину чуть ближе, нежели стоило бы. Та и слова не сказала, только улыбнулась. Танцевала она просто изумительно, умудряясь двигаться в одном ритме со мной и подстраиваясь под огрехи, при этом не направляла и не вела. Просто была рядом.

Да и оказалась не такой уж блёклой, как решил поначалу. В танце барышня совершенно преобразилась, и стала напоминать Лизавету Наумовну — точнее, ту сероглазую красотку, какой та могла быть в молодости.

Очень интересный типаж. Крайне.

Мне даже захотелось продолжить наше общение, да только это же «Лира»! Тут в кого ни плюнь, родня на самом верху сидит, а то и сами уже карьеру делают. Ну и куда мне, а? На смех поднимут!

Невесть откуда возник старый, вечно неуверенный в себе Пётр Линь, и я усилием воли взял эмоции под контроль. Я — это я! И этого вполне достаточно!

Впрочем, в любом случае навязываться Антонине не стал. Почему — не понял и сам. Что-то такое вертелось в голове. Какие-то глупые предрассудки.

Я же этот… как его… Интроверт, вот!

Когда оркестр сделал паузу между танцами, барышня отстранилась, пристально глянула на меня своими васильковыми глазищами и вдруг спросила:

— Вы курите, Пётр? Здесь так душно, я бы вышла на улицу.

Уж такого намёка я не упустил.

— Не курю, но с радостью составлю вам компанию.

Барышня дошла до своего столика, взяла ридикюль, и мы двинулись на выход. Я предупредительно распахнул перед ней дверь, Антонина улыбнулась и шагнула наружу, а вот меня окликнули:

— Петя!

Только начал разворачиваться на оклик, и тут же пихнули в бок и наступили на ногу.

От боли аж слёзы на глазах навернулись!

— Да чтоб вас! — не сдержавшись, ругнулся я и оттолкнул себя Романа. — Ошалели⁈

— А чего в дверях встал? — огрызнулся студент и вышел на улицу.

— Извини! Случайно вышло, — буркнул Василий Охрянец, который плечом и оттёр на меня фотографа. — Идём, пиджаки подержишь.

— Занят! — отказался я и спросил у Вики: — Чего тебе?

— Ты уже уходишь? — поинтересовалась барышня.

Возникло желание заявить, что это не её дело, но прорезалось хорошее воспитание, и я пояснил:

— Нет, свежим воздухом подышу и вернусь.

После придержал начавшую закрываться дверь и вышел на крыльцо. Уже спустившаяся на тротуар Антонина обернулась и помахала мне рукой.

— Ну что же вы, Пётр? — улыбнулась она, и в её зелёных глазах заплясали весёлые чертенята.

Я едва не оступился. Волшебные метаморфозы лица ещё мог списать на алкогольное опьянение, но изменение цвета радужной оболочки объяснить ста граммами коньяка никак не получалось.

Сначала у Антонины были карие глаза Инги, затем серые Лизаветы Наумовны, после васильковые Юленьки Карпинской, а теперь они уже зелёные, совсем как у Вики Вран!

Какого чёрта⁈

Вновь накатило головокружение, и я на миг зажмурился, затем обратился к внутренней энергетике и привычным усилием воли привёл ту к равновесному положению. Когда миг спустя вычистил из неё едва уловимые неправильности, Антонины уже и след простыл. Зарычал где-то неподалёку автомобильный двигатель, хлопнула дверца, и тут же мимо прокатил чёрный «Капитан».

Вот как, значит, да? Подобрали-таки ключик к недо-абсолюту?

Только сейчас я сообразил, что те глупые предрассудки, которые пришли на ум во время танца, были обозначены Городцом словосочетанием «социальная гигиена».