— Солдаты и городовые видели, что нас во дворе было шестеро, — вслух соображал Юсупов, — но это поправимо... Если что, вместо вас мы назовем кого-нибудь другого... Впрочем, ведь вы выскочили в женском платье... Да, толков об участии дамы не избежать... Кстати, давайте я помогу вам расстегнуть корсет... А еще ведь Моэм и доктор... Ладно, придумаем вместо них какого-нибудь поручика Киже...

— Уберите руки.

— Чорт, пан Станислав! Мы с вами совсем забыли про ваш гонорар. Я вам завтра через Пуришкевича передам деньги.

— Но почему он все время кричал «Феликс, Феликс»? — задумчиво спросил Пуришкевич, попыхивая сигарой.

— Он был зол на князя за то, что тот заманил его в ловушку, — резонно ответил Дзержинский.

Разговор происходил двумя днями позднее. Пуришкевич и Дзержинский сидели в отдельном кабинете «Праги». Феликс Эдмундович пересчитывал радужные кредитки. Шум после убийства еще не улегся, но было ясно, что для его участников все закончилось благополучно, как они и надеялись, не предполагая, впрочем, сколь недолгим — для некоторых! — окажется это благополучие.

— Да, но почему не «Ирина»? Ведь это вы были с ним рядом, когда он очнулся.

— Я был уже без парика и вуалетки. Какая, к чорту, Ирина?

— М-да... Вообразите, пан Станислав: когда мы стали спускать труп под лед, он вдруг открыл глаза и прошептал: «I'll be back»... Моэм снова хлопнулся в обморок. Доктору Павлову пришлось забрать его к себе в клинику.

— Но теперь-то он мертв?

— Нет, не думаю... Доктор только начал им заниматься.

— Я не об англичанине вас спрашиваю, а о Распутине!

— После вскрытия — надеюсь, что да. Много, очень много в этой истории странного, — сказал Пуришкевич.

— Уверен, в своих мемуарах вы сделаете из нее конфетку.

— Прощайте, пан Станислав. — Пуришкевич поднялся из-за стола. — Полагаю, мы больше не увидимся.

— Человек предполагает, а Бог располагает, — нравоучительно ответил Дзержинский. — До свидания...

Эту мерзость он так и не смог забыть до конца своих дней. В минуты дурного настроения, болезни или слабости воспоминания возвращались, и снова и снова видел он: камин с горящими поленьями, гитара С бантом, окровавленные гири, маленькие глазки Распутина, белый медведь... все кружилось в безумном вихре и тонуло в дымных кольцах, стекавших с кончика юсуповской папиросы...

Феликс Эдмундович сделал несколько безрезультатных попыток выкрасть у князя компрометирующие фотоснимки, но в конце концов вынужден был махнуть на это рукой — до поры до времени, как он надеялся. Оставаться далее на свободе было незачем, да и опасно; на следующий день он, подойдя на улице к городовому, крикнул ему прямо в ухо: «Долой самодержавие!» и был доставлен в участок. Спустя несколько дней он снова сидел в «Сахалине» под 217-м нумером и, выходя в двойных кандалах на прогулку, привычно считал шаги: раз-два, раз-два...

ГЛАВА 9

— Ильич, к десерту сыр бри подавать или рокфор?

— Угу...

— А ликер — шартрез или лучше кюрасо?

— На твое усмотрение, рыбка.

Ленин сладко зевнул, отложил газетку «Neue Züricher Zeitung» — читал, потешаясь, рубрику брачных объявлений, — благодушно улыбнулся жене. Ах, как хороша, комфортна, прекрасна была жизнь в Цюрихе, размеренная, словно швейцарские часы; а какие перспективы впереди открывались!

От знакомых — как большевизанов, так и приличных людей — он знал, что в Петрограде скверно: хлеба нет, бензина нет, игорные дома закрыты.