— Как будет угодно Вашему высочеству. — Дзержинский тоже обрадовался: он совсем недавно выучился водить машину, и мастерство его оставляло желать много лучшего.

И беглецы пустились в путь... Великий князь, отняв у Дзержинского очки и краги, правил «бенцем» так, словно родился за рулем, и не переставая болтал, сокрушаясь о собственной покалеченной машине, а спутники утешали его тем, что немцы — народ порядочный (о войне тогда еще и речи не было), непременно отремонтируют «роллс» и возвратят владельцу, где бы тот ни находился (так и вышло). Часом позже они увидели за собой огни фар: это ехала машина с агентами, но, конечно, не Николая, а Феликса Эдмундовича.

— Видите? — сказал он. — Это генерал Герасимов. Прибавьте газу, Ваше высочество...

— Эх, пальнуть бы им по колесам! — сказала графиня Наталья: она была женщиной не робкого десятка.

Дзержинский искоса взглянул на нее. Прекрасные пепельные волосы, бархатные глаза, жемчужное ожерелье на гордой шее, грациозные движения... Впервые в жизни зрелая женщина заставила что-то слабо шевельнуться в его сердце — прекрасна, как ангел небесный, как демон, коварна и зла... Но он тотчас подавил неуместные эмоции. Он достал револьвер, высунулся из окна, прицелился и выстрелил несколько раз подряд; одна фара погасла.

— Дайте же пальнуть, чорт вас побери!

— Прошу вас, графиня. — Он подал ей револьвер. На мгновение руки их встретились.

— Какая холодная у вас рука, — сказала она. — Кстати, вы нам так и не открылись... А-а, чорт, промазала! Сейчас, сейчас... — Она ловко перезарядила револьвер. — Так кто же вы, таинственный рыцарь плаща и кинжала? Что побуждает вас принимать... Ур-ра, прямо в морду! (Автомобиль с преследователями потерял управление и обрушился в пропасть; Феликс Эдмундович был доволен — не любил оставлять в живых отработанный материал.) ...принимать столь горячее участие в нашей судьбе?

— Я — бедный польский дворянин. Я не могу сочувствовать императору Николаю — поработителю Польши.

— Ага, понятно. — Графиня явно была разочарована. «Надо было назваться итальянским разбойником, — подумал Дзержинский, — это б ей больше пришлось по вкусу. Но что со мною?! Она же старуха... Однако эта ручка с револьвером... Я, должно быть, схожу с ума... Ванда, Ванда! Одна ты можешь меня уберечь от наваждения».

Светало; они въехали в Вену. Великий князь тепло поблагодарил спасителя и предложил выпить коньяку в неформальной обстановке. Феликс Эдмундович охотно согласился: собственно, весь спектакль с «погоней» он затеял именно ради того, чтобы втереться в доверие и быть приглашенным на приватную беседу. Там, над пропастью, черные глаза вовремя пришли ему на помощь: ведь был миг, когда он уже хотел, пристрелив великого князя, на коленях умолять графиню бежать с ним... Теперь, к счастью, все прошло... почти. Он был рад, что графиня не пожелала долго сидеть с ними и, выпив всего бутылку пива и полбутылки «Наполеона», раззевалась и ушла спать.

— Чем я могу вас отблагодарить? — спросил великий князь.

— Если Ваше высочество позволит принять совет от друга...

— Позволит, позволит. Валяйте, старина. И перестаньте, пожалуйста, называть меня высочеством. Я на все эти мишурные титулы плевать хотел, тем более теперь: ведь я женюсь на Наташе.

Еще накануне Дзержинский был намерен сделать попытку отговорить великого князя от морганатического брака; но теперь, когда он увидал графиню, то с грустью понял, что все его уговоры будут бесполезными. «Ладно! Никуда Николай не денется: когда я развяжу мировую войну, он простит брата и призовет его к себе».